«Стихийная эмоциональность, оригинальная трактовка молодым актером Бабешко образа лакея убеждают. Сочетание достоверности и обобщения позволяют артисту раскрыть в скупой роли твердую и ясную гражданскую позицию, которая определяется не столько авторским материалом, сколько предельной самоотдачей актера».
Прочитав эти слова, Боря — длиннолицый юноша с кривыми ковбойскими ногами, тореодоровскими баками, арестантской стрижкой и в роскошном свитере-балахоне — подчеркнул их красными чернилами, подсчитал количество строк, посвященных другим актерам, сравнил цифры и пошел с газетой в кабинет главрежа. Его длинное лицо изображало отрешенность мыслителя.
— Читали, Сергей Павлович? Заметили-таки нас, — небрежно сказал он.
Главреж поощрительно похлопал Борю по плечу:
— Ну как? Рад небось? После этого можно тебе и покрупнее роль дать. Как ты думаешь, а?
Боря пожал плечами:
— Я, собственно, за этим к вам и пришел… Григорьев опять собирает чемоданы, говорит, где-то на Кавказе ему народного обещают. Вот его роль мне, пожалуй, бы подошла…
— Каренина?.. — улыбнулся режиссер. — Но это, брат, жирно будет, молод еще… Подрасти сперва.
— Почему — молод? — обиделся Боря. — Я работал над ней. Я ее трактую совсем по-другому.
— Как же ты ее трактуешь?
— А так! — воодушевился Боря. — Здесь эмоциональная трактовка нужна. Григорьев ничего не понимает! Он, как попугай, плетется за автором. А у автора там в тексте что? «Я вот что намерен сказать, я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным… Нынче я не заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как могла бы держать…» Разве так можно: нудно, сухо, как протокол какой. Зритель заснет. Поэтому зритель наши спектакли и не…
— Но-но-но…
— Да нет, я не об этом! Я к тому, что реплики Каренина надо сократить, оживить, может добавить кое-что… Я бы сам и добавил!
— Да это же Льва Николаевича Толстого текст, ты соображаешь?
— Мало ли что! Нельзя идти на поводу у автора. Артист должен играть так, как он сам эту роль понимает… А автор тормозит… Да вообще эта роль как-то мало дает актеру для самовыражения. Вот, например, он мало передвигается по сцене, больше сидит. У меня идея появилась, как подчеркнуть его глубину, что ли, сущность, гнилое нутро… Он — лицемер: в гостиной ведет себя прилично, а дома распоясывается, показывает свое капиталистич… то есть феодальное нутро… Собственник, относится к жене, как к предмету…
— Ерунду не городи! — встал главреж. — В общем, вот что… Сейчас меня там распространители ждут. Потом я с тобой поговорю. А о Каренине и думать брось.
Поговорить с Борей долго не удавалось, ибо главрежская жизнь составляется в основном из урегулирования всевозможных ЧП.
Главреж только мельком видел Борю.
Один раз, одетый в свою лакейскую ливрею, он сидел, развалясь, на ампирном диванчике, а перед ним стояли Вронский и Каренин, дружески откусывающие от одного бутерброда.
— Ребята рассказывали, — проповедывал Боря, — в кинематографе автора вообще за человека не считают! Как кому нужно, так он и обязан переделывать сценарий. Я не говорю уж о режиссере или артисте, но если, скажем, оператору нужно себя выразить, давай переделывай, а ты думал как?
Другой раз он с томным видом тащил по лестнице юную статистку:
— Вот где действительно простор для творчества! Там индивидуальности не ущемляют! А у нас что? Болото! Болото оппортунизма!
Когда же, наконец, у главрежа появилось свободное время, к нему пришел сценариус:
— Сергей Павлович, Бабешко кем заменим?
— А что с ним?
— В Москву поехал, во МХАТ поступать…
Прочел я недавно одну газету.
Оказывается, у писателей и ученых разных такая забота: никак не допрут, отчего мужья с женами разводятся!
Я, конечно, не писатель и даже не кандидат, а простой слесарь, но знаю точно: разводятся по разным причинам.
Витька наш разошелся по причине суеверий, хотя сам он ни в какие суеверия не верит.
В невесту Зойку он так до конца и не вник, хотя гулял с ней больше месяца.
Женился Виктор во Дворце бракосочетаний. Теперь жениха с невестой пускают по красному ковру, в это время пластинки проигрывают, исполкомовская тетка в пиджачке у стола ручки им жмет и по бумажке поздравляет — все законно! Потом шампанское выносят в бокальчиках.
Мы это мероприятие в праздники провертывали, а народу в этом Дворце набилось под завязку — очередь, как за бочковым пивом!
Покуда очереди дожидались, Зойка с подружками перед большим зеркалом последнюю приборочку на себя наводили, а мы, мужская капелла, чтобы время зря не тратить, в закутке несколько пузырьков отковырнули: с собой было.