Мерси за книгу – я рада буду прочесть хорошую биографию Шелли[306]. Сейчас попробую читать. Милый Бамонт, и Вы также больны? Я Вас так люблю, так хочу обнять Вас и тихонько, нежно поцеловать, чтобы Вам стало лучше. Отчего это неприлично? Отчего люди так глупы, что находят это неприличным? Вы бы ведь подумали, что это совершенно естественно и хорошо? И я тоже – и René тоже, а еще? Как мало людей, которые поняли бы это!
Раз летом, в горах, я очень подружилась с одним симпатичным и красивым молодым человеком. Он стеснялся говорить с другими, а мне открыл все свои мысли, планы, мечты и я стала очень близка к нему, а он был очень одинок, несмотря на внешний вид, представлявший скорее обратное. Раз мы с целой компанией барышень и молодых людей расположились на отдыхе у крошечного сапфирно-синего горного озера. Я лежала на дне опрокинутой лодки, греясь на солнце. Он сидел невдалеке. Его в шутку стали называть le Bébé de Lucy[307], находя, что я отношусь к нему по-матерински. И вот я увидела, что у него грустное-грустное лицо и спросила, что с моим Bébé. Он переменил выражение и полу-комичным тоном ответил: «Bébé est triste, Bébé va pleurer parce que sa petite maman ne l’embrasse jamais!»[308] За его шутливостью звучала томительная жажда ласки. Я притянула к себе его голову и поцеловала. И, Боже, сколько разнообразных впечатлений увидела я в глазах окружавших! Бывший с нами молодой английский clergyman[309] сказал «Ooh!» и согнал муху со своего носа. Толстый, белокурый Paul Heubi[310], развалившийся на траве, сделал масляные глаза и засмеялся, как бы говоря, – «Так вот она какая!» Затянутая в рюмочку Marthe N., прерывая объяснение, которое давала Paul’ю насчет удобства альпинистских панталон для дам, прищурила глаза и воскликнула, – «Tiens, tiens! Cela devient sérieux!»[311] Томная fräulein[312] Helene молча бросила камешек в воду. Простодушная и сантиментальная Lily несколько минут спустя спросила меня в ужасе: «Lucy!!! et que dirait
Бамонт, Вы не находите, что я злоупотребляю Вашим терпением, рассказывая Вам всякую ерунду, которая мне – passe par la tête[315] (хотела сказать «проходит через голову»). Написала несколько фраз по-французски и стала запинаться в русском. Я ужасно быстро разучиваюсь. Осенью, когда я приехала в Россию, я писала очень наивно по-русски, а говорила и того смешнее, а теперь стала прилично изъясняться по-русски, но зато перезабыла английский, немецкий и итальянский, так что мне даже стыдно, когда говорят о моем знании языков. Если бы кто-нибудь внезапно заговорил со мной на одном из них, я растерялась бы до глупости. Только французскому не совсем разучилась благодаря письмам к René и потому, что я с давних пор думаю по-французски. Но теперь я не забуду и русского – я его очень полюбила из‐за Вас, Вы «изысканность русской медлительной речи!»[316]. Право, Вы заставили меня впервые понять красоту нашего языка!
Опять 2 страницы пустяков. Не сердитесь,
Ну, до свидания. Ваши стихи про солнце хорошие[317].
Ну вот, я взяла у Вани «Журнал для всех» и прочла в нем несколько стихотворений Гиппиус[318], которые мне не понравились. Все-таки перевела одно из них. Скажите, где мне достать произведения Лохвицкой[319], Гиппиус, etc.? Если у Вас есть что-нибудь в этом роде – пришлите, я Вам возвращу их в целости. А то – выписывать не знаю откуда, не знаю, стоит ли и буду ли я их переводить, и что именно. Мне сначала нужно проникнуться духом автора, а потом уже переводить! Мне все нездоровится, а Вам?
Вчера отправила Вам претолстое письмо. Это не значит, что мне сегодня не о чем болтать, но я спешу отправить это письмо на почту, а то и так уж с этой почтой возмутительная канитель.
