Жила-была переводчица полностью

Страшно спешу. Бамонт, мама говорит, что я ужасно глупо сделала, что посоветовала Вам не приезжать. Наоборот, если бы Вы могли приехать теперь, пока не будет бабушки и тети, а следовательно и суеты, – Вы сделали бы нам не только удовольствие, но и услугу, потому что Ваше присутствие успокоило бы нас, дало бы нам возможность прийти в себя, etc, etc. Объяснять очень долго, но одним словом – Вы нам нужны и именно Вы. Мама и Вова в один голос пристают, чтобы я хорошенько написала Вам об этом и я от себя и для себя очень прошу Вас приехать. Завтра с обратным извозчиком – ведь очень удобно?

А Ваши дела – разве нельзя их отложить? И вовсе Вам незачем ехать за границу прямо отсюда. Разве Вы уже совсем не хотите видеть нас еще в Сабынине?

Стихи Минской[324] ничего себе, но, знаете, они почему-то страшно напоминают мне одну тифлисскую вывеску: «Не уежай галубчик мой, а заежай павеселица в садек мой!»[325]

Ну так что же – заедете Вы в наш корочанский «садек»? Смотрите, ведь по этому я могу составить себе понятие о степени Вашего расположения к нам!! Бегу укладывать всякие штуки.

До свидания – жду.

Мама и Наташа Вам кланяются и тоже ждут.

P. S. Место, во всяком случае, будет и кровать найдется. В гостиницу не ездите ни за что – это будет неудобно.

Бамонт, милый – простите, что буду писать скверно, у меня страшно болит голова. Я для того и пишу, чтобы побыть с Вами, отдохнуть. Для меня такое горе, что Вы не приехали сегодня, да еще вдобавок, что вместо Вас приехали бабушка и Катя[326], привезшие массу неприятностей. О эти отвратительные, отвратительные Лазаревские дела[327]. Если на меня они так сильно действуют, то маму они должны просто убивать.

Бамонт, дорогой, Вы были нам так нужны, мы обе отдохнули бы с Вами. Господи, как у меня болит голова. Я пишу почти с закрытыми глазами. Вы говорите, что со стороны мамы – преступление задерживать меня с собою. Нет, Бамонт, не преступление, и совершенно естественное проявление материнской заботливости, étant donné[328], что она считает René недостойным меня, и боится, что я сама увижу это, но увижу не раньше, чем сделаю непоправимый поступок.

В своем втором письме я старалась доказать ей, что при несомненной аналогичности моего характера и моих суждений с ее, невозможно, чтобы я любила человека, которого она имела бы полное основание считать тем, чем ей представляется René. Одна из нас должна ошибаться и при более серьезных исследованиях ошибка должна исчезнуть и наши мнения должны слиться в одно. Для этого нужно только, чтобы мы подошли поближе к René и взглянули на него без parti-pris[329], как подошли бы взглянуть своими глазами на картину, о которой мама слышала только дурное, а я только хорошее. «Дай мне гарантии, что ты не потеряешь головы». Я могу только обещать притвориться холодной, быть сдержанной – и я уверена, что исполню это обещание для своего собственного счастья, которое было бы неполным, если бы я признала себя бессильной доказать маме ту истину, в которую я так сильно верю.

Я написала все это маме и прибавила, что если она все же откажется ехать со мною в Париж, то пусть она отпустит меня туда с Вами. (Это, должно быть, произвело на нее впечатление чего-то чудовищного. Не думаю, чтобы Вова об этом говорил с Вами. Неужели?)

Ждать папу – бесполезно, тем более, что он и при наличности самых убедительных фактов может не пожелать отказаться от предвзятого мнения. Он такой.

Бамонт, если Вы любите Вашу маленькую Люси – останьтесь в Сабынино до нашего приезда. Никто не может мне заменить Вас, и Вы мне так нужны. Мы приедем – самое позднее – через 2 недели.

«Огонь» перепишу, но перевести, вероятно, не буду в состоянии, пока не прекратится суматоха. Если бы Вы знали, какой у меня безумный вид – щеки горят, глаза блестят, под глазами сине-лиловые полукруги, – все зеркало пылает от моего отраженья.

Но это ничего. Мне противен только несчастный вид, а безумный – ничего. René говорит: «Oh comme je plains les faces douloureuses qui traînent leur misère aux deux coins de leur bouche! Faces flétries, faces de vaincus, étoiles éteintes et rampantes, qui jamais ne remonteront, qui jamais ne luiront, jamais ne connaîtront l’éther pur du réel, jamais ne comprendront que l’Amour est le prix d’une montée sans trêve vers la Beauté, que seuls peuvent s’aimer au-delà du temps ceux qui vivent au-delà du temps. Mon amie! qu’importe la mort des choses si nos âmes ont reçu l’Amour éternel»[330].

Милый! Если бы Вы знали, как меняется его лицо, когда он так говорит или пишет. Мама думает, что он только говорит, но я знаю, что в такие минуты он, при известном стечении обстоятельств, может совершить подвиги, достойные не только героев, но богов.

И он всегда живет, его мысль работает неустанно, тысячи выражений сменяются в его темных глазах и даже странно поражает при его жизнерадостности грустная глубина его взгляда.