Жила-была переводчица полностью

Мой дорогой Бамонт. Я успела написать Вам в Сабынино только одно письмо, в котором говорила о своем разговоре с мамой. Получили ли Вы его? Хотелось бы чаще и лучше писать Вам, но – знаете ли Вы, что значат болезни окружающих, нестерпимые капризы бабушки, недоспанные ночи, etc? Все это доводит просто до отупления. Бабушка поправляется страшно медленно, Наташа же совершенно здорова, и так как ей нужно поскорее поступить в петербургскую гимназию, то очень может быть, что мне придется везти ее туда, оставив маму с бабушкою еще на некоторое время в Короче. В таком случае мы поехали бы через Прохоровку и мне, к самому искреннему сожалению, не удалось бы познакомиться с Екатериной Алексеевной. Когда будете писать ей, скажите, что мне хотелось бы поцеловать ее от всей души, как милую, добрую сестру.

Бамонт, неужели Вы через неделю уже будете в Париже? Мама, сейчас же после нашего разговора, написала папе, прося его выслать мне заграничный паспорт, и я сама написала ему о том же. Посмотрим, как это все устроится! Ну, право же, я сама никак не могу думать о каком бы то ни было устройстве. Вот сейчас у меня явилась надежда, что скоро я увижу René и все уладится – и вот мне уже так весело, так хорошо, что, кажется, лучшего ничего и не может быть! А между тем, как только нужно будет вновь рвануть цепь и сделать маме больно – ах, как страшно даже подумать об этом! Теперь мама спокойнее, чем когда бы то ни было и очень мила со мною, но что будет дальше? Я все-таки не робею, не думайте! Только – ах, эти проклятые деньги! Будь у нас деньги, René мог бы приехать за мною в Петербург, тогда мне было бы легче, тогда и мама бы может быть поехала с нами…

Да, вот еще что, Бамонт: Вы пишете об «авансе за мою работу» – нет, не надо, Бамонт, это было бы такою тяжестью для меня. Ведь я же еще ничего не сделала! Если бы Вы были миллионером и дали мне эти деньги просто так– я бы их взяла нисколько не смущаясь, – но как аванс за неисполненную еще работу – неловко и стыдно. Вдруг эта работа так и останется недоконченной. Вы знаете, что я долго, долго, долго не смогу Вам возвратить этих денег и это будет мучить меня. Ведь у René и без того долги, которые я просто ненавижу, а тут еще был бы долг у меня. Ну да, словом, Вы знаете, я в деньгах ровно ничего не смыслю и очень боюсь их – они так пачкают и липнут!

Ах, вот что, Бамонт: представьте, что за ответ я получила:

Kêkça veut dire?[349] – Имеют ли они что-нибудь против Вас? Mlle Kahn[350] может быть напишет мне об этом. Да ведь Вы увидите ее отца – просто возьмите у него стихи (хотя я послала их не ему, а редактору Натансону) и поместите их в другой журнал, а лучше всего отдайте Malato[351], он прийдет от них в восторг и устроит, куда следует. Не забудьте, что Malato наш друг, непременно познакомьтесь с ним. Он – прелесть, несмотря на некоторые странности. Да неужели же Вы получите это письмо уже в Париже? А я буду в Короче? Смотреть в окно на топчущуюся в грязи рыжую корову? Между тем как Вы будете любоваться нежными молоденькими листьями каштанов на залитых солнцем Champs Elysées, или ехать на империале конки, над веселым движением и гамом Quartier Latin[352]. Ах, если бы Вы знали, как, даже независимо от René, я люблю Париж, как я всегда стремилась туда с детства, чувствуя, что там, и только там, ждет меня счастье.

И Вы будете разговаривать с René – как странно! – обо мне, а я буду тут. Ах, Бамонт, Бамонт, Бамонт! Будьте с нами всегда!

Вы любите René? Это больше всего беспокоит меня, почему-то! Потому что я не хочу потерять Вас, понимаете?

Вы будете говорить с René совершенно откровенно, правда? Совсем как со мною?

Вот что, Бамонт: Когда Вы увлечетесь кем-нибудь другим, Вы все-таки будете любить меня? Ну, конечно, разве можете Вы совсем разлюбить Вашу маленькую Люси? Большую – может быть и разлюбите (то есть Люси-женщину), а маленькую Лелли-Люси – никогда. Потому что ведь маленькая больше большой!

Бамонт, Вам весело, что Вы в Париже?

А мне, Бамонт, ужасно тяжело! Так хочется обнять кого-нибудь, кто бы этого хотел всем сердцем, кому бы это было нужно – обнять его и подставить к его губам свои губы, глаза, волосы – слушать, как льется жизнь во мне и в нем и во всем мире. Я целую свои руки, плечи, целую себя в зеркало, потому что возле меня нет никого, как я. Ведь нельзя же так жить? Одной? Правда?

<Окончание отсутствует. К письму приложены стихотворные переводы>

Еще!