Жила-была переводчица полностью

Отсюда думаю уехать немедленно по получении заграничного паспорта. Пишите мне поскорее. Мне так скучно без Вас. Мне кажется, что мой образ постепенно стирается с Вашей души, точно Вы забываете Вашу маленькую Лелли. В такие минуты я глотаю слезы и говорю про себя: «Зачем? Не надо, не надо, чтобы это прошло, сгладилось, забылось! Это было так хорошо, так красиво! Так близко к Богу!»

Пишите мне, мой – написала «мой» и испугалась. Неужели Вы уже не мой Бамонт? Видите, что значит неделя без писем – я уже не знаю, боюсь, сомневаюсь… Нет, это потому, что я больна, и потому, что я совсем одна здесь, у Китаевых. Они такие другие![378]

Не могу больше писать. До свидания. Когда Вы вернетесь в Париж?

Моя болезнь наводит страх на меня. Я так боюсь умереть здесь, среди чужих. Далеко, так далеко от Вас, от Кати, от René. Нет, ну какой смысл был бы в моей смерти? Ведь в природе все логично, а это было бы нелепо. Правда?

Не уходите от меня, Бамонт. Я Вас не пускаю.

Вчера получила пересланные из Корочи 2 Ваших письма – одно злое, другое милое, оба одинаково дорогие, понятные мне. Я Вас люблю, Бамонт. И ни с кем не соединяю. Помните это твердо. Я Вас вижу везде, и в других, и ни в ком. Ни в Кате, ни в ком. Поймите.

«Не будьте его женой до моего возвращения»[379].

Смешно, Бамонт. Разве я могу это отсрочить, или ускорить для своего, или чьего-нибудь удобства? Я стану его женой не раньше и не позже той минуты, когда это должно будет случиться. И когда это случится, это будет хорошо. Мой инстинкт меня не обманывает.

Но приезжайте скорее. Я всегда жду Вас.

Что Вы с ним не совсем сблизились – для меня понятно. Вы бы и меня считали не такой близкой, если бы я была мужчиной. И потом, он такой ребенок. В его прямолинейной душе нет перепевных, изменчивых мелодий, нет извилистых, туманных очертаний, а есть определенные, однозвучные колокольные удары, решительные, смелые контуры, мысли постоянно воплощающиеся в абсолютные образы, – меняющиеся, но абсолютные. Я пишу стихи, – а он нет. В этом наше различие. И Ваше с ним.

Я Вас люблю.

Бамонт, что за непослушание? Ведь я Вас просила не присылать мне денег. Они меня ужасно озадачили. Китаевы подняли меня на смех, рассказывая всем: «Представьте, с Люси огромное несчастье – получила 100 рублей и страшно огорчена!» Николай Егорович (тетин муж) даже целую лекцию прочел мне о том, как нужно драть деньги, не стесняясь, чтобы не упустить своего счастья. «Вы – этого, послушайте, так сказать, Люси: раз этот самый, так сказать, Бальмонт, этого, посылает Вам эти деньги, то значит он, так сказать, заинтересован в том, чтобы, этого, побудить Вас, так сказать, сделать эту работу. Другое дело, если Вы, так сказать, этого, не желаете продолжать – ну, тогда, знаете, этого, так и скажите ему, что „я, так сказать, не желаю иметь с Вами никакого дела и прошу Вас, этого, деньги Ваши принять обратно“. Ну, а раз этого нет, то и пользуйтесь ими, так сказать, без зазрения совести…» и т. д. и т. д.

Хоть и убедительно, без сомнения, но я не убедилась. А все-таки эти 100 рублей повлияли на меня, напомнив мне, что заняться переводами в настоящую минуту – значит избежать приятных разговоров с Николаем Егоровичем и хоть немного отвлечься от мыслей о маме и о том, что папа не шлет заграничного паспорта. И вот я засела за переводы. «Обер-декадент» Брюсов, как называет его Ваша belle-sœur[380] Волконская, – очень заинтересовал меня. Я так хотела бы поближе узнать его скифскую, стихийную душу. Перевожу, стараясь передать упорную дикость и дерзость размера