Нет, нет, нет, я не в состоянии высказать и стотысячной доли того, что я чувствую.
Ну, а мама не понимает. Она открыла телеграмму перед тем, как передать ее мне. Вполне возможно, что она ее прочитала, не обратив внимания на адрес. Она, наверное, думает: «Еще один помешанный! Еще один, толкающий Люси к пропасти!» Бедная мама. Чтобы не делать ей больно, я, по мере сил, упрятала свое счастье на дно сердца – но лицо не смогло принять обыденного выражения. Я излучала такую радость, что Наташа, не видевшая почтальона, сказала мне при встрече в комнате: «Бог мой, Люси, как ты красива! Как тебе идет утренний убор! Да что с тобой? Что случилось? Отчего ты так весела?» Я же была не в состоянии отвечать. В спальне я ей показала телеграмму. И вот тогда она меня поцеловала. Милая девочка! Как раз в тот миг, когда я подумала: «Совершенно не с кем поделиться радостью! Маме она причиняет страдания – всем остальным все равно», – в тот самый миг эта малышка меня поцеловала, а затем, сжимая до боли мои пальцы и глядя на меня своими большими черными глазами, она мне сказала: «Знаешь, я
Уже сняли часть двойной оконной рамы – Вы знаете, Бамонт, той самой, что в конце коридора, откуда вид на галерею, между Вашей спальней и столовой. После обеда мы с Наташей выбрались через эту дверь собирать в саду подснежники. Вы себе не представляете, Бамонт, какая синь от них под деревьями. О, милые цветочки. Я знаю, у них есть душа! Наташа принесла мне три цветка на одном стебле: «Смотри – это Люси, это Бальмонт, а это – ?!» – две лукавые искорки блеснули из-под ее ресниц. – «А это, видишь, вот эти два цветка на одном стебле? Один светлый, другой темный. Видишь, Люси?»
Но что мне делать со всеми этими цветами, которые едва умещаются в обеих руках? Мне хочется увидеть радость, которую они могут принести другим. Я отнесу их своему двоюродному брату Ване и его матери[366]. Иду одеваться. Снимаю утренний убор, чтобы надеть корсаж – смотрю на себя в зеркало и замечаю, как Наташа тянет подснежники из моих лент. Влюблена в самое себя? Вы в насмешку так говорите, Бамонт, но это правда. Да, конечно, я собой залюбовалась – потому что я была так светловолоса, так молода, с такими нежно-голубыми цветами вокруг такого нежно-розового лица. Я была Вашей Весной, Бамонт, – и юной невестой моего Рене.
Четверть часа спустя я все еще любовалась собой, походя на амазонку в большой черной шляпе и простом костюме. Меня, как козленка, тянуло резвиться. Мы пошли в город. По дороге нам встретились Наташины друзья и, отнеся подснежники Ване, мы пошли гулять всей компанией. На кладбище, затем по большому рву с зеленеющими краями и пасущимися козами, а потом по безлюдным улицам, где лежало столько снега два месяца назад, Вы знаете, Бамонт, и которые теперь так красивы под голубым небом и молодой травой. Мы болтали, хохотали и ели конфеты. Дети рассказывали мне о школьных проделках, а я их смешила до коликов рассказами о подвохах, которые делала своим учителям пять или шесть лет назад.
Теперь половина девятого вечера. Мама ушла. Наташа распевает стихи Бальмонта вместо того, чтобы учить географию – а я пишу вместо того, чтобы заниматься с Наташей географией.
Что принесет мне завтрашний день? Письмо – от кого?
Знаете, Бамонт, Вова, после очень долгого молчания и странствий вокруг Киева и Одессы, сообщил нам о своем решении не ехать в Петербург и не становиться пока адвокатом[367]. Он хочет, по-моему, основаться в Одессе и, до сентября, готовиться к получению докторской степени. Мои родители этим недовольны, особенно отец, так как он не любит опрометчивых решений. У мамы все хорошо. Бабушка быстро идет на поправку, но встает с постели лишь на час-полтора, чтобы посидеть в кресле. Парализованная нога мешает ей ходить и, похоже, не желает вести себя лучше! Врач, однако, считает, что через месяц она сможет отправиться в Петербург.
Зато в состоянии г-жи Нечаевой никакого улучшения. Это ужасно.
Подумать только, а письмо ведь написано Бамонту. Знаете, Бамонт, если бы я писала Рене, все вышло бы приблизительно так же, но с постоянными вкраплениями фраз типа: «Ах, да нет же, я чушь несу!» – «И вообще, зачем я тебе пишу? Ты знаешь все о моей душе!» – «Ах, Боже мой, сколько слов, сколько фраз, неспособных выразить то, что ты бы прочитал в одном моем взгляде!» и т. п.
