Жила-была переводчица полностью

Бамонт, Бамонт, друг мой, Вы ведь мне напишете и все мне расскажете, правда? О вашей встрече – и обо всем, обо всем, что вы друг другу сказали. Я так много об этом думаю. Все последние дни я только об этом и думаю. Ах, мой Париж! Я сижу за обеденным столом – и вдруг, перед глазами встает авеню Опера, или же перекресток бульваров, или выход из метро, где толпятся люди…

Бамонт, я больше ничего не в состоянии переводить или писать! Если бы Вы знали, как я поглупела!

Я скоро Вам напишу, может быть, завтра, и по-русски – мне кажется, что Вам больше нравится, когда я Вам пишу по-русски? Теперь же мне больше нечего сказать. Я нуждаюсь в Ваших письмах, которые вернут мне разум, я надеюсь!! О, если бы Вы знали, с каким нетерпением я их жду. Спасибо, Бамонт, мой Бамонт, спасибо за то, что Вы наш Бамонт.

Мой дорогой Бамонт! Сегодня опять почтальон ничего не приносит для меня, а только заказное для мамы от тети Кати[368]. Я уже готовлюсь поникнуть главою на грудь, как вдруг оказывается, что в этом заказном вложено Ваше письмо! Я и обрадовалась – и вместе с тем мне стало грустно… Обрадовалась потому, что я ведь угадала, что Вы любите Екатерину Алексеевну и что Вы вернетесь к ней, так как она – Ваша настоящая жена, и я знаю, как она Вас любит[369]. Передайте ей мой нежный, нежный поцелуй!

Вы пишете: «Поймите мою боль. Боль, но и радость». Милый Бамонт, да, я понимаю. И мне больно от Вашей боли и радостно от Вашей радости! Я Вас так люблю – и ее тоже! Она милая – правда, какая она милая, Ваша жена, Бамонт?

А грустно мне стало от остального. От всего тона Вашего письма и особенно от этих фраз: «И потом я больше не люблю его (Вы напрасно беспокоились)», – что это значит? Non capisco[370]. И еще приписка сверху: «Не думайте, что я враждебен к нему», – точь в точь как в мамином письме. Что это, Бамонт? У меня слезы так и подступили к горлу… Затем я подумала, что Вам вообще тяжело было в те дни, тяжело от усталости, от разлуки с Екатериной Алексеевной, от всего вместе. Когда я прочла слова: «Я был один, в отчаянии, плакал и молился», – мне так захотелось быть около Вас, крепко прижаться к моему Бамонту, сказать ему, что солнце – золотое, что пролески синеют между старых прошлогодних листьев, что все красиво, все весело, все живет! Мой дорогой Бамонт! Вы не тоскуете больше? Нет? Вы пошли к René, правда? И нашли в нем друга, нашли в нем меня, и он сказал Вам хоть частичку того, что я хотела сказать Вам о молодости, о счастье? О, да? ведь да, Бамонт? И Вы берете назад свои жестокие, холодные, противные слова: «И потом я больше его уже не люблю (Вы напрасно беспокоились)»?

О, как эгоистичен становится человек от усталости и огорчений, если даже Бамонт, мой чудный Бамонт, мог забыть о боли, которую такие слова должны были причинить его маленькой, любимой Лелли.

Но пишите же мне скорее, как Вы встретились и что из этого вышло? Я боюсь теперь, после Вашего письма, что Вы, может быть, не от всего сердца послали мне вчерашнюю телеграмму. Ведь Вы пошли к нему на встречу, хотя и «не враждебно», но с сердцем закрытым и холодным. Сумел ли он открыть и согреть Ваше сердце? О, он должен, должен понять и полюбить Вас, и до того напомнить Вам Вашу Люси, Вашу весну, чтобы Вы сами стали весенним и радостным!

Вы больше не будете грустить, Бамонт? О, пишите же мне, пишите скорее. Я с Вами, я Ваша – и как только Вы перестаете мне писать, мне кажется, что Вы перестаете чувствовать меня вблизи Вас, мне нужны Ваши письма, чтобы вполне ясно сознавать, что я Ваша, а не корочанская. О, скорее бы, скорее к Вам.

Папа пришлет мне паспорт, а может быть и деньги. На той неделе, вероятно, я уеду в Петербург, а потом – потом, я, право, не думаю о дальнейшем «устройстве» – я, как птицы небесные, не привыкла ни сеять, ни жать. O mon Dieu, que votre volonté soit faite…[371]

Я стараюсь сделать так, чтобы ехать не на Прохоровку, а на Сабынино, хотя и не знаю, там ли Екатерина Алексеевна. Если даже я и увижу ее, то не знаю, сумею ли я сказать ей, что я ее люблю. Я очень застенчива при первом знакомстве, хотя застенчивость моя выражается не робким, а скорее холодным и высокомерным тоном и видом, который многие принимают за сухость и надменность. Но она ведь, впрочем, знает, какая я и поможет мне быть самой собою. Правда?

Слова Вашей телеграммы все время поют в моем уме. – Ma sœur! – Милый Бамонт! – Раньше, хотя я и любила, когда Вы называли меня своей сестрою, но при этом мне всегда неприятно вспоминалась фраза из одного Вашего письма: «Я получаю письма от своих „сестер“, но Вы заставили меня всем им изменить. Гадкая Люси!» Неужели и я Вам такая сестра, неужели и мне Вы для кого-нибудь можете изменить? Нет ведь? Нет?