Отводит в комнату, душ, раковина слева, туалет справа, моя кровать дальняя, справа от окна, включает обогреватель, уходит. В тишине что-то мерзко, как комар над ухом, пищит. Предвкушаю ночные муки, в отчаянии ищу источник писка. Выключаю свет, писк прекращается. Облегчение. Сажусь на кровать, разуваюсь, приставляю промокшие ботинки к батарее, сверху на неё кладу носки. На носочках, боясь грибка, иду в ванную, долго смотрю в зеркало на свой прыщавый лоб. Доем запасы из рюкзака и больше ничего мучного. Выхожу из ванной, ложусь на кровать. Тепло, уютно. Пишу сначала Ире: только заселился, извини, что так долго; присылаю фотографию комнаты с торчащими в углу кадра моими ногами. Отвечает, круть. Потом пишу Прокофию – примерно то же самое, только ещё расписываю весь свой день. Она спрашивает, ничего ли я не «додумал» касаемо вчерашнего. Додумал, пишу, присылаю письмо Толстого Черткову из эпиграфа к «Бегству из рая», про то, что мы так храбримся друг перед другом, что забываем, как жалки, если только не любим, прикидываемся грозными львами, а на деле – больные цыплята. Потом пишу, что говорить гадости близким можно сколько угодно, но вопрос в том, смогут ли тебя простить (в том числе – и ты сам), когда отпустит; я понял, пишу, что несмотря ни на что хочу любить её всей своей гнилой и чёрствой душой. Два часа ночи, ни на что, кроме банальностей, умственных сил сейчас не хватает. Прокофий пишет в ответ, что ей было очень тяжело, что она пропустила сегодня школу и что не смогла скрыть своих переживаний от родственников, но что она прощает меня, хоть и сделав определённые выводы. «Если я раскаялся, – фыркает внутри меня какой-то ёж, – значит, можно уже и обижаться. Может, я и не хочу каяться, может, я хочу всё доломать. Я не чувствую вины, поэтому всего этого прощения с некоторыми поправками не принимаю. Это я ещё должен прощать». Зачем я уехал в Тулу? – спрашивала меня Прокофий и спрашиваю себя я. Освежить мысли? Сбежать? Я и сам не знаю. Как не знаю, в чём моя вина. Человек знает, а ёж не знает. А я где-то посередине, только догадываюсь. А ещё я устал и хочу спать. Извинился перед Прокофием, написал, что сейчас уже голова не соображает, пообещал завтра ответить на её размышления о любви, возникшие в чате параллельно с моими собственными, о нелюбви. Пожелали друг другу спокойной ночи, теперь уже я вдогонку отправил «люблю». И она меня. Холодно, без сердечка.
Напоследок послушал мамины голосовые. Она говорила, что у них в Турции наконец-то потеплело после затяжных холодов, когда температура опускалась до нуля; рассказала историю, которую услышала от своего отца, моего дедушки, про двух писателей советской эпохи: один донёс на другого, получил за это деньги, а тот другой, зная о предательстве первого, всё равно вместе с ним выпил, когда тот его угостил выпивкой, купленной за те самые, «наградные» деньги. Мама спрашивала, не знаю ли я, о каких писателях речь, потому что дедушка забыл. Нет, не знаю, хотя история мне показалась знакомой. Мама тут же послушала моё голосовое и ответила своим: голос у меня какой-то странный, ничего не случилось? Может, какие-то проблемы в отношениях? Эта мамина прозорливость меня разозлила. Хотя какая тут прозорливость, когда всё так просто? Поэтому злила меня, скорее, именно эта простота причины, по которой мне грустно. Хотелось, чтобы всё было сложнее, глубже, чем просто «проблемы в отношениях». Хотя, в сущности, всем грустно либо от любви, либо от её отсутствия. Просто в любви особенно заметно, как мы далеки от неё. Но чисто из вредности вместо рассказа обо всех моих переживаниях и странствиях я ответил, что всё в порядке, просто спать хочу. Хорошо, тогда засыпай, спокойной ночи. Перед тем, как заснуть, ещё долго вспоминаю Прокофия, её семью и их квартиру; всё это, как бы спаянное в моём воображении в единый образ, кажется мне чужим или, скорее, просто
Проснулся как будто со сквозняком в груди, чужой самому себе, одинокий. Но смотрю в окно, на выбеленную снегом площадь перед вокзалом, и чувствую себя голубем, ютящимся на мансарде какого-то большого старого здания. От этого детского перевоплощения становится веселее. Тяготы ночи позади, а впереди – новый день, поездка в Ясную Поляну и возвращение в Москву, ставшее ожидаемым, ещё как только я сошёл с поезда. Оделся, умылся, собрал вещи, попрощался с администраторшей, уже, кажется, новой, спустился по лестнице, вышел на улицу. Проскакал по сугробам, опережая едущий троллейбус, к предполагаемый остановке, но оказалось, что она была прямо у вокзала, где у троллейбусов депо. Сел на ближайшую «пятёрку», тут же на входной площадке наткнулся на контролёра (они здесь, кажется, не мобильные, а стационарные, сидят всё время в одном троллейбусе) и поехал по прямой, по одной и той же улице, всё время поглядывая в навигатор.
