А ведь в своей юности Дагур грезил подобными пирами, где вина и эль текут рекой. Почему-то только теперь он понял неприязнь к подомным мероприятиям, которую он столько пытался вытравить из Хедер…
Тишина ночного леса была столь умиротворяющей, что если бы не его паранойя, развившаяся за годы бытия наследника вождя, а потом и вождём, то он даже не заметил бы слежки.
Но настойчивое ощущение взгляда то пропадало, то снова заставляло паранойю истерично кричать, и Дагур старался не подавать вида, что он заметил преследование.
Впрочем, когда ему начало казаться, что этим тяжёлым взглядом ему скоро прожгут спину, он всё-таки не выдержал и оглянулся, но ничего подозрительного не заметил — кусты, деревья, вытоптанная тропа, по которой он, собственно, и шёл сейчас.
А когда он решил продолжить свою прогулку и повернулся обратно, то чуть не вскрикнул второй раз за день.
Метрах в двадцати от него на валуне, который огибала его тропинка, сидел и смотрел ему в глаза, не мигая, Иккинг.
Мальчишка был таким, каким он него запомнил лучше всего — лет пяти.
Именно столько было Иккингу, когда Дагур вместе с отцом часто приплывал на Олух, оставляя мать и сестру на родном острове (после смерти жены Освальд перестал столь часто покидать собственный остров, а, соответственно, и он, Дагур, почти нигде не бывал).
Мальчик был в своей неизменной зелёной тунике с длинными рукавами и растрёпанными волосами.
Он сидел, чуть склонив на бок голову, не шевелясь, рассматривая его.
Иллюзия была такой сюрреалистичной и пугающей, что мужчина протёр глаза.
К его немалому удивлению и мальчик, прекрасно различимый в лунном свете, какой-то таинственный и не настоящий, и тот валун, и всё остальное остались.
Встреча с призраками никогда не была добрым предзнаменованием.
Тем более в полнолуние.
Особенно, если ты чувствуешь некую вину перед этим мертвецом.
И уж точно, когда он тебе является в облике мальчишки того самого возраста, когда ты его больше всего обижал.
Дагур вспомнил, как мать рассказывала ему о Йенгангерах — погибших людях, которые вернулись зачем-то в мир живых.
Они зачастую появлялись возле места собственной смерти, но они могли заходить и в дома. И что они приходили зачастую, чтобы завершить незаконченное при жизни, — отомстить врагу, вернуть долги и очень, очень редко для того, чтобы дать совет живым.
Мать предупреждала Дагура, что лучший способ понять, что хочет такой мертвец, — спросить у него напрямую.
Были, по словам его давно покойной матери, и другие виды призраков — Скрёмты.
Проклятые, убитые в пути, самоубийцы — все те, над кем не провели погребальный обряд. Они не любили людей и к ним лучше не стоило бы приближаться. Но Берта говорила, что эти призраки были невидимы для живых людей, и что видеть их могли только звери или шаманы, взявшие у них глаза.
Где-то вдалеке протяжно и печально, с каким-то надрывом завыл волк. В кустах послышалось какое-то тихое шуршание, и вдруг всё стихло.
Лицо призрака было спокойным, умиротворённым и серьёзным. На волка он не обратил совершенно никакого внимания. В его глазах, горевших зелёным пламенем, как у кота или дракона, не было испуга от неожиданной встречи.
И это в свою очередь пугало больше всего.
Иккинг не делал попыток подойти к Дагуру, замершему и словно окаменевшему, или что-то сказать, подать какой-то сигнал или хоть что-то, что сказало бы, что это не плод воспаленного сознания.
Вроде бы он столько не пил, чтобы ему грезились погибшие давно мальчишки…
— Что тебе нужно, — хрипло спросил Дагур
— Я хочу понять тебя, — медленно ответил мальчик, не отводя глаз.
Дагур попытался взять себя в руки и перестать содрогаться от крупной дрожи — в конце-то концов вождь он или кто?! Что он так трясся-то, словно пятилетний мальчишка способен причинить ему вред?!
Но холодок от прикосновения к потустороннему всё равно прошёлся по спине.
И только когда мужчина заметил на шее ребёнка амулет, он с облегчением выдохнул — у Иккинга никогда не было это зелёного камешка, зато он заметил его у Магни.
В тот миг мужчина даже и не подумал о том, кто же отпустил ребёнка ночью в лес — слишком он был растерян.
А в этой зелёной тунике, словно доставшейся с плеча старшего брата (а может, и не «словно»), с этими растрёпанными волосами и усыпавшими лицо веснушками, склонив голову на бок, как часто делал Иккинг, мальчик был слишком похож.
Казалось, он специально старался как можно больше походить на Иккинга, но это же было полнейшей бессмыслицей! Зачем наследнику вождя стараться походить на брата-предателя?
Или он специально хотел напугать Дагура?
Или… он не обращал внимания на такие мелочи? Принимал брата таким, каким тот был, пусть и до его рождения?
Белая зависть уколола сердце молодого вождя, и он с неожиданным удивлением понял, что именно такого отношения Хедер к нему хотел.
Что же, он хотя бы определился с тем, что хотел, это уже большой шаг на пути к достижению поставленной цели.
— Что, не боишься меня, мальчишка? — чуть резко спросил Дагур, чтобы не выдавать собственный испуг и для того, чтобы не позволять повисшей паузе затягиваться слишком уж надолго.
