Тут Юрка остановился, будто споткнулся. Сердце его на миг замерло, а потом испуганно зачастило, как пулемет. Он услышал, как на кухне что-то загрохотало, словно гром грянул. Юрка не сразу сообразил, что грохот — это явь. Когда понял — испугался еще больше: решил, что кто-то забрался в дом. Он замер на месте, всматриваясь в темь кухни. Грохотанье там смолкло, и Юрка чуть успокоился: он припомнил, что дверь запер-сам на два крючка. Только, наверное, через минуту решился оторвать от стула тело, ватное от перенесенного и еще не покинувшего его до конца страха. По-кошачьи неслышно, на цыпочках, сжавшись в комок, направился на кухню. Заглянул туда. Но темень тут была еще гуще, потому что лампочки не горели. И все же острые глаза мальчика, ощупывая кухню, споткнулись на смутном пятне на полу. Юрка не отводил взгляда от него. И вдруг... Неужели ему померещилось? Пятно поползло, при этом послышался резкий, неприятный скрип, будто кто-то водил ногтем по стеклу. Затем пятно как-то странно перекосилось и снова загрохотало. А потом неожиданно замяукало.
«Это же Димыч!»—догадался Юрка. Облегченно вздохнул, включил лампочку. Ее скупой свет объяснил все. На полу валялось белое эмалированное блюдо, упавшее с кухонной полки. Мальчик поднял его, и из-под блюда выскочил кот.
— Ух ты, Вий!— обрадовался Юрка и схватил Димыча на руки.— Пойдем-ка вместе дочитывать.
Со дня отъезда Алексея прошло несколько месяцев. Как-то Юрка сидел дома и готовил уроки. Он торопился, чтобы поспеть до прихода сестры. В голове у него уже рисовалась приятная картина... Возвращается Галка, видит, что брат бездельничает, начинает стыдить.
А тот небрежно говорит, что уроки уже приготовил. Еще вчера. Она злится. Ну, тогда погляди, если не веришь, говорит Юрка и показывает письменные работы. Сестра смотрит, потом устраивает экзамен. Он без запинки отвечает. Галка ошеломлена. Юрка на седьмом небе...
Правда, спроси его, что такое седьмое небо, он бы, если честно, не ответил...
Юркины думы прервали голоса за окном, что выходит на улицу. Он выглянул и увидел там сестренку с Горькой. Тот держал Галку за руку, она пыталась вырваться:
— Отпусти, говорят.
— А будешь приставать?
— Тебе еще не так надо... Отпусти, слышишь? А то...
— А то что? Алешке скажешь? У тебя, наверное, память отшибло? Он же уехал... Вот тебе, чтобы помнила!
Горька больно стиснул Галке пальцы, потом неожиданно хмыкнул:
— А! Ты, может, хочешь пожаловаться Юрке? Давай, давай зови!
Он захохотал и еще сильнее сжал Галкину руку. Когда у нее от боли и обиды брызнули слезы, Горька подобрел:
— Ладно, топай. Только не вздумай мне больше на мозги капать. Хуже будет...
Юрка смотрел на все это из окна, кусая губы от злости. Даже порывался выбежать. Но вспомнил, как тычет его лицом в снег Горька, и от решительности не осталось и следа...
Потом Юрка забыл об этом случае. Напомнил Алексей в письме. Он, как обычно, рассказывал о своих делах. И тут же спрашивал: «Как учеба? Помогаешь ли маме? Как она себя чувствует? Как сестричка? Не обижаешь ли ты ее? Не даешь ли другим в обиду?» Юрка решил, что Галка пожаловалась.
— Ябеда ты, вот кто!—выпалил он ей в тот же день, когда получил письмо.
— Ты чего?—возмутилась Галка.— На кого это я жаловалась? Уж не на тебя ли? Очень надо!
— А помнишь, Горька тебя... около нашего дома... обижал...
— Ты-то откуда знаешь?—удивилась сестренка.
Юрка чуть не прикусил язык: «Ведь точно, она же не видела меня».
— A-а,— протянула Галка,— поняла: это Горька расхвастался. Тоже мне — мальчишки! Один — герой против девчонки, другой...
Она не договорила, презрительно сморщила свой нос в веснушках, махнула рукой и отвернулась.
Вечером Юрка долго мучался над ответом Алексею.
Да так и не написал. Только на третий день сделал это. Рассказал обо всем. О том, что от Горьки житья нет...
О том, что и Галке от него влетает. «Может, я просто трус?»— спрашивал он в конце.
Алешино письмо пришло не скоро. Юрка получил его утром. Прочитать не успел: опаздывал в школу. Но на первом же уроке украдкой вытащил письмо. Брат писал: «Юрча! Ты рассказываешь о Горьке, что от него попадает и тебе, и сестренке. Пойми меня правильно, но мне стало обидно за тебя. «Может, я просто трус?»— спрашиваешь ты. Ни за что не поверю, что это так...
Я не стану тебе больше ничего говорить. Только расскажу, что произошло со мной в первом бою... Честно признаюсь, страшно было, даже очень. Когда кругом тебя ревут орудия, грохочут взрывы, визжат пули, когда гибнут товарищи, когда сам ты рядом со смертью, то действительно страшно. Но ведь и самый смелый человек боится. Только он умеет вовремя подавить боязнь, а труса побеждает страх. Бой, о котором я хочу рассказать, был для нас первым. Мы получили приказ взять одну деревушку».