Это были первые в Юркиной жизни настоящие лыжи. До этого он катался на самодельных. Вырезал их старший брат из фанеры от старых, бросовых решет. Выглядели они неуклюже, как утюги, однако скользили не хуже фабричных. Ясно, что с крутых гор на них не покатаешься, голову потерять можно. Зато по горке, что была у них на улице, Юрка носился лихо, как метеор. Правда, когда поглядывал на горы, что белели за домами, ему становилось очень грустно... И вот сейчас он сможет покататься с них.
— Галка!—закричал он во всю мочь.— Гляди, у меня-то что!
Сестренка появилась быстро. Поняла, в чем дело,, равнодушно сказала:
— Подумаешь, вот у меня...
Она не договорила, убежала. Вернулась с куклой:
— Видишь, что мне Леша подарил? Это тебе не лыжи...
Юрка хмыкнул, подумал: «Как маленькая: кукле обрадовалась. Девчонка так девчонка».
В тот день уроки тянулись, как зимняя ночь. Юрка еле дождался конца. Дома быстро надел лыжи и отправился в горы. До этого ему не приходилось кататься здесь. Но, глядя на других ребят, которые носились, как будто у них за спиной были крылья, он осмелел.
Потом его окликнул Горька. Юрка с ним не водился, потому что тот был большим задирой. Правда, Юрку он не трогал. Может, потому, что жил рядом. Увидев новые лыжи, удивился:
— Вот это сила! Твои?
— Мои, брат подарил. Он сегодня на фронт уехал.
— Дай прокатиться!
Признаться, Юрке было жалко давать лыжи Горьке. Но жадным он не был. Горька быстро скинул свои лыжи, битые-перебитые, надел Юркины. Скатился раз, другой, третий...
— Хватит,— сказал ему Юрка.
Но тот не собирался кончать. Тогда Юрка вцепился ему в пальто.
— Давай, говорят.
— Подожди, успеешь...
— Слышишь? А то больше не получишь, понял?— рассердился Юрка.
— Да на!— Горька дернулся, зло ударил одной лыжей по другой. Раздался треск, и от нижней лыжи отлетел носок. Не помня себя от обиды, Юрка ударил Горьку. Через секунду ребята уже барахтались в снегу. Скоро Горька уселся Юрке на спину и стал тыкать его лицом в снег, приговаривая:
— Проси прощения, не то хуже будет...
Снег набивался в нос и в рот. Юрка задыхался, у него текли слезы. Горька еще несколько раз сунул его в снег и отпустил:
— Ладно, плакса, живи. Только помни...
С того дня чем только Горька не изводил Юрку! Обзывал, плевался, заставлял что-нибудь делать себе на потеху. Не стало житья от Горьки и Юркиной сестренке, с которой они учились в одном классе. Галка ходила в отличницах, была старостой. Она постоянно корила Горьку за плохие отметки, за грязные руки и тетрадки, за разговоры на уроках. Но Горька раньше не обижал ее. Юрка тогда думал: потому что Галка никогда не была ябедой. За это и Юрка ее уважал, хотя в остальном она была как все девчонки.
Юрка почувствовал себя самым несчастным человеком. Горьку он стал люто ненавидеть и бояться. Стоило тому появиться на улице, как у Юрки екало сердце. Он начал презирать себя.
Надо было найти средство, чтобы стать смелым...
Юрке припомнился давний разговор со старшим братом о том, как тот в детстве учился перебарывать страх чтением «страшных книг». У ребят Юрка с большим трудом выклянчил повести Гоголя. Их хвалили наперебой, говорили, что там сплошные страхи.
В один из дней, вечером, выждав, когда все ушли из дома, Юрка вытащил книгу.
В доме было пусто и тихо, как в погребе. К тому же еще темно, хотя лампочки горели. Однако от слабого напряжения нить в них нагревалась еле-еле и походила на жучка-светлячка. Она отвоевывала у темноты лишь малюсенькое пространство вокруг себя.
Юрка размотал шнур у лампочки и опустил ее чуть ли не до самого стола, сам сел на стул. Признаться, ему сразу стало не по себе от вязкой тишины и темноты в доме. Поэтому он даже обрадовался, что первая повесть оказалась такой веселой. Ну разве не смешно, что двое взрослых поссорились из-за какого-то слова «гусак»? Вон ребята в классе друг дружке какие прозвища дают — и ничего.
В общем, повесть эта понравилась Юрке. Он даже забыл, что один во всем доме. Когда же пробежал первые страницы «Вия», слабенький холодок начал обволакивать его сердце. Затем Юрка дошел до сцен в церкви и почувствовал настоящий страх. Даже оторвался от книги. Но ее образы не покидали его. А тут еще почти кромешная темнота вокруг, тоскливая тишина, даже ходики с кухни не слышно. От этого еще страшнее. Юрка снова уткнулся в светлое пятно книжки. Перебарывая страх, читал дальше. «Такого не бывает,— успокаивал он себя.— Это же сказка». И все равно Юрке было жутко, сильнее, чем Хоме — герою повести. Облизывая сухим языком пересохшие губы, мальчик читал: «Тишина была страшная; свечи трепетали и обливали светом всю церковь. Философ перевернул один, лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг... среди тишины... с треском лопнула железная крышка гроба и...»