Это получилась бы страшная картина. «Гости из мглы», Марсель назвал бы ее так, а над всеми этими жуткими созданиями нарисовал бы парящую во мгле прекрасную царицу, которая сама светла и наделена сияющим золотым венцом, но повелевает мглой и всеми, кто обитает во мгле. На картине Марселя она бы парила над всеми этими жуткими тварями, как святая, вознесшаяся над адской бездной, и не важно, что душа ее черна. Марсель хотел изобразить лишь нестерпимо сверкающий образ, а головку, полную злых мыслей окружить нимбом, словно осветить добром. Возможно, тогда и сама царица станет добрее. Ее-то нарисовать он мог, но вот как заставить всех неуловимых ночных гостей позировать ему. Призвать их к порядку было бесполезным делом, значит, и заставить их сидеть смирно, было невозможно. Вот, Эдвин бы, наверное, смог отловить их всех, но он почему-то вел себя по отношению к ним чрезвычайно милостиво. Не то, что наказать, даже изгонять их он не хотел до тех пор, пока они слишком не разойдутся. Странно было наблюдать, как ангел, сидящий на подоконнике и сочиняющий стихи, позволяет демоном за своей спиной проказничать и хихикать.
Вообще все, что происходило вокруг, было крайне необычно. До прихода Эдвина в жизни Марселя не происходило ничего из ряда вон выходящего, никаких чудесных путешествий по необитаемым призрачным городам, никаких волшебных сюжетов для картины и ни единого ночного налета нечисти. Разве только загадочная красавица, промелькнувшая в вечерней толпе на площади Рошена. Марсель хотел верить, что это ее, неземную царицу, он видел тогда, всего за каких-то пять минут до своего знакомства с Эдвином. То была памятная ночь. Живописец никак не ожидал, вернувшись в свою каморку, застать настоящее сверхъестественное создание. Но, должно быть, в мире, пусть даже небесном, соблюдалось неукоснительное равновесие. С появлением ангела пришла и рать демонов. Одно божественное создание привело за собой целую стихию обитаемой адской тьмы. Возможно, между светом и тьмой соблюдались условия некого нерасторжимого договора. Добро жило бок о бок со злом. Ангел должен был терпеть проказы демонов и карать их лишь тогда, когда они переступят границу дозволенного.
Марсель ощутил себя прозревшим, ведь у него открылись глаза на тот мир, который не замечали остальными. Люди возле него оставались близорукими, а он один мог лицезреть крылатых воздушных созданий и тварей, ползающих в ночной тьме. И не важно, что все, увиденное им в этом втором, незримом для прочих мире, оказалось мистическим и страшным. Главное, он узнал достаточно, чтобы обрести веру в существование высших сил.
Дворец фей, мирно покачивающаяся в темном канале гондола и танцующие цветные огоньки над водой еще могли оказаться всего лишь грезой, но постепенный спуск в недра земли к низам избранного общества был слишком болезненным, чтобы показаться нереальным. Шею до сих пор покалывало от укусов. Поцелуи теней всегда дарили боль и отнимали кровь. В воспоминаниях о теневом обществе чернота смешивалась с яркими, чуть потрескавшимися фресками на стенах, целой чередой чарующих, таинственных образов. Марсель помнил, как тени стали целовать его в шею, и стены, расписанные фресками, закружились перед его глазами красочным хороводом. Если бы только в тот миг с ним был медальон Эдвина, то никто из теней не посмел приблизиться к нему, коснуться его кожи своими бледными, отдающими могильным холодом губами и прокусить кожу. Но медальона с Марселем тогда не было. Он остался лежать в мастерской, поблескивал на столе, и ничья когтистая лапка тогда еще не тянулась к нему. Демоны ополчились на живописца позже, когда их дружба с Эдвином возросла и укрепилась.
Марсель помнил, как Эдвин разговаривал с кем-то у теней. На один миг до него долетели обрывки разговора, тихие и смутные, будто в полусне. Эдвин назвал собеседника Кловисом и ответил на какой-то вопрос, которого Марсель расслышать не смог «никогда не надейся». А потом Кловис спросил:
— Неужели ты казнишь Бланку…во второй раз?
И Эдвин ответил:
— Нет, не ее, а ту предательницу, которая ввела ее в ваше общество. Если Бланка не хочет быть лишней, то для нее нужно освободить место. Помнишь, вас должно быть на перечет, ни одного лишнего, занято могут быть лишь то число мест, которое я назвал.
— Первоначальное число?
— Прибавь сюда любых троих, которых я разрешаю выбрать вам за три столетия. Век еще не прошел, а вы уже привели новенькую. Та, которая нашла ее, уступит ей свое место. Я не хочу, чтобы среди вас возникали лишние.
— Потому что наша сила растет?
— Потому что многие могут стать единомышленниками Шарло и счесть любую милость проявлением моей слабости. Позови Вирджинию!
Голос Эдвина становился все более отдаленным, но Марсель видел, как в бледной ладони ангела, откуда ни возьмись, появился острый стилет.
