Медленно, как загипнотизированная откуда-то из темноты вышла женщина, такая же темноволосая и изящная, как все тени. Только волосы у нее были растрепаны, а не уложены в элегантную прическу, как у всех остальных дам. Вирджиния двигалась к двум господам, стоящим в углу, неуверенно, как мотылек, летящий на пламя. Может, это нестерпимое сияние, исходившее от лиц Эдвина и Кловиса, слепило ее. Они стояли во тьме, златокудрый кавалер и грустный таинственный брюнет, похожие на ангела и демона.
Вирджиния заламывала руки, ее губы двигались в безмолвной мольбе, но слов с них не срывалось. Она сильно боялась, но вот только кого? Кловиса или Эдвина?
Марсель уже проваливался в обморок и мало что мог понять, только голос Эдвина, донесшийся откуда-то издалека, вдруг стал хорошо различим.
— Смотри, как я поступаю с предателями! — произнес Эдвин.
Приговоренная упала перед ним на колени, но он даже не сделал попытки помочь ей подняться. Таким хладнокровным и неумолимым Марсель еще никогда его не видел. Эдвин секунду играл со стилетом, наблюдая, как свет свеч дробится и преломляется в остро отточенном лезвии, а потом надрезал себе запястье и приблизил кровоточащую ранку к губам Вирджинии. Она жадно приникла к порезу всего лишь на миг, достаточный срок для того, чтобы сделать небольшой глоток, а потом медленно, шатаясь, поднялась и отошла в сторону, к той самой стене, где в высоте под куполом потолка манила и очаровывала взгляд фреска с изображением царицы, попирающей дракона.
Вирджиния подняла руку, чтобы вытереть кровь с губ, и на ее ладони остался ожог. Что же это сон или воспоминание? Марсель помнил, как женщина покрылась ожогами, которые появлялись откуда-то извне, будто кровь воспламенялась внутри нее. А потом она сгорела заживо, не потому что задела и опрокинула на себя одну из свечей, огонь опять вышел откуда-то изнутри, из каждой поры ее кожи, из ноздрей и рта. Платье вспыхнуло, как хорошо просмоленный факел, воспламенились длинные пряди. Огонь не пощадил и ее идеального, будто сделанного лучшим ваятелем из алебастра лица. А тени стояли кругом и равнодушно наблюдали за тем, как живая дама обращается в пепел, а огонь затихает и гаснет на мраморных плитах так, будто его не было вообще. Наблюдая жуткую пантомиму, тени молчали, и было что-то страшное в их молчании.
Эдвин, ты карающий ангел, хотел тогда крикнуть Марсель, и только ему одному ведомо, за какие злодеяния можно покарать такое совершенное существо, каким была эта дама. Только бессилие от потери крови и наступающий сон не давали ему закричать. Он был уверен, что это кровь Эдвина воспламенилась внутри вен Вирджинии и сожгла ее, но гнал прочь от себя эти воспоминания. Ему ли ввязываться в распри между ангелами и злыми духами. Эдвин во всем разберется сам. Что бы он не сделал, каждый его поступок будет правильным.
Марсель аккуратно ощупал шею. Медальон, слава богу, был на месте. Его демоны еще не успели утащить, потому что перед сном Марсель застегивал сорочку и камзол на все пуговицы, и клал руку на грудь в том месте, где нагревался и чуть пульсировал, как второе сердце, покрытый рунами золотой овал. Вскоре лицо, изображенное на портретике внутри крошечного овального футляра, обратится непрекращающимся наваждением, и медальон станет не вторым, а единственным сердцем Марселя. Он будет давать живописцу энергию для труда и волю к жизни, к борьбе с легионом тьмы, врывающимся с наступлением ночи в его жилище.
Медальон согревал его, и даже холод, врывающийся в приоткрытое окно вместе со снегом, был не так ощутим. Стоило только прикоснуться и провести пальцами по изящной гравировке на золотой крышечке медальона, как целая паутина отдаленных спутанных звуков начинала приобретать смысл и множество раздельных значений.
Сначала Марселю почудилось, что он слышит разборчивые человеческие голоса прямо у себя на карнизе под окном, но спустя мгновение понял, что это всего лишь чириканье воробьев. Как удивительно! Ведь иногда с неразборчивым птичьим щебетом чередовались понятные слова и целые фразы.
— Ночью они опять прилетят, нужно искать другое укрытие на отдаленных крышах. Этот дом они слишком часто жалуют своим появлением!
Марсель услышал взволнованный, тревожный ропот, а потом снова только чириканье. Он поспешно убрал пальцы с крышки медальона, но подумал и решил прикоснуться к чудесной вещице еще раз. Только он погладил резьбу, как ворчание сороки, свившей гнездо где-то на крыше, стало ему понятно. Он не мог точно сказать, что слышит человеческие слова или просто щебет, но услышанное он сам мог бы изложить в одной фразе:
— Эти наглецы опять утащили из гнезда, все, что я натаскала. Как же им не стыдно!
Марсель догадывался, что и первая, и вторая жалоба были адресованы тем же неуловимым воришкам, которые обчищали его собственную мастерскую. Но как признаться самому себе в том, что ты можешь понять, о чем говорят птицы. Разве это не полное сумасшествие. Если бы при Марселе не было волшебной вещицы, то он бы так и подумал, но медальон был при нем, а вместе с медальоном и его чудесная сила.
