Юноша быстро привел себя в порядок, подхватил с крючка чудом сохранившуюся после очередного налета ветхую накидку и выбежал на улицу. Холодное зимнее утро показалось ему самым необычайным в его жизни. Он видел птиц в небе и мог понять, о чем они щебечут, смотрел на дорогу под ногами и был в силах угадать, кто проходил по ней сегодня ночью и совсем давно.
Марсель приложил руку к стене какого-то здания, и целая череда смутных, мелькающих образов и целых отдельных сцен заполнила его разум. Он, как будто смотрел представление в театре, которое разыгрывается для него одного.
Рука соскользнула с фасада, и образы исчезли, но стоило коснуться других стен или даже водосточных желобов, и картинки мелькали снова, каждый раз новые, с множеством лиц и событий. Марселю казалось, что всему этому изобилию невозможно уложиться в одной голове. Каким-то чудом внутри художника открылся другой, не имеющий ничего общего с живописью талант. Стоило только коснуться чьей-то стены, и Марсель мог сказать, что происходило в этом доме с тех пор, как он построен, и кто построил его. Только самые мрачные здания вызывали у Марселя страх, потому что перед ними в его сознании возникал образ коварного и несчастного теневого зодчего, который теперь служил императору всех нечистых сил.
В этих строениях веками происходило что-то страшное, и Марсель старался сторониться их. Один раз он отшатнулся от такого дома и чуть не сбил с ног очень некстати оказавшегося рядом прохожего.
— Что испугался? — каркнул кто-то прямо в ухо Марселю, но не прохожий, говорил кто-то другой. Упавший встал и пошел дальше, ругаясь по дороге, а тот, кто сказал наглую фразу, все еще находился за спиной Марселя. Юноша обернулся и, к своему удивлению, увидел всего лишь ворону, парившую возле чьего-то окна и нагло уставившуюся прямо на него.
Очевидно, лицо его выдавало предсказанный испуг, потому что ворона удовлетворенно и еще более нагло, чем в первый раз, каркнула.
— Еще не так испугаешься, если будешь общаться с нашим императором, — смог понять Марсель в ее карканье.
— Он спалит тебя в огне, как и твоих родителей, — каркнула черная летучая дрянь напоследок и быстро пролетела над головой Марселя, задев его крылом.
Воронье, притаившееся на самой высокой крыше, тоже нахально раскаркалось, будто высмеивая пугливого паренька. Самым обидным было то, что Марсель понимал, они хихикают над ним и отлично знают, что он воспринимает их язык, как родной. Птичий язык. Марселю и во сне такого бы не приснилось.
Даже во время обеда, когда сидел у окна харчевни, Марсель разбирал обрывки разговора в трелях птичек, подбирающих крошки во дворе.
Нести еду домой было бесполезно. Все равно духи прилетят ночью, и все растаскают, поэтому Марсель вернулся с пустыми руками. Возможно, это постоянное недосыпание сыграло с ним такую дурную шутку. Надо было бы заснуть и выспаться, а когда он проснется, то непрекращающиеся разговоры птиц станут для него прежним неразборчивым гомоном.
После работы и долгих прогулок Марсель засыпал очень быстро. Вот и сейчас стоило ему коснуться головой подушки, и он уснул, а когда проснулся, за окном была уже ночь, и слышался легкий шелест крыл.
— Эдвин! — Марсель надеялся, что он либо вот-вот появится, либо прилетит очень скоро, но Эдвин уже был здесь, и зеркало на столике отражало его безупречный профиль, фигурные очертания крыл и изящные тонкие пальцы, медленно перелистывающие альбом с набросками.
— Ты рисуешь все лучше, — небрежно заметил Эдвин, будто так и должно было быть. Это само собой разумеется, что Марсель становится еще более талантлив от общения с ангелом.
— Я рисую для тебя, — ответил художник так, будто одна эта фраза объяснила все.
— Ты чувствуешь себя одиноким? — вдруг спросил Эдвин.
К чему такой вопрос? Что такое одиночество, если ты каждую минуту своей жизни ждешь появления неземного, прекрасного и бесконечно любимого создания?
— Ты не должен спрашивать меня об этом, — только и смог прошептать Марсель.
— Не должен, — согласно кивнул Эдвин. — Но иногда мне кажется, что те чудесные создания, которых ты рисуешь, это твои единственные друзья, и мне нестерпимо хочется, чтобы ты занял достойное тебя место в их обществе.
— Не говори так, Эдвин. Я их недостоин.
— Еще, как достоин, — вполне серьезно заявил Эдвин и неуловимо быстро очутился возле Марселя, присел на стул, который сам собой пододвинулся к кровати, будто мог двигать гнутыми ножками, как живое существо лапками.
— Ты ведь хочешь попасть к ним?
— Не знаю, Эдвин, — Марсель сел в кровати, поправил кафтан и с преувеличенным внимание начал рассматривать ногти, лишь бы только не встречаться с ослепительным сиянием голубых глаз, которые заглядывали ему в душу и могли прочесть каждую его мысль.
— Ты хочешь чего-нибудь вообще? Хочешь оказаться в изысканной компании, там, где тебя поймут и оценят?
Как заманчиво звучали эти слова. Только их было достаточно, чтобы испытать счастье. Но вот только как признаться Эдвину, что, кроме него, никакое другое общество не может стать для Марселя изысканным или соблазнительным.
