Единственное, что удалось осуществить Таршину за несколько часов посмертного существования – это преодолеть крышку гроба (которая, как оказалось, не является препятствием в текущем состоянии, так как не содержит астральной проекции и для эктоплазмы попросту не существует) и совсем немного продавить свою астральную форму через энергетическую пульсацию кладбища, в сторону живого мира. Тем не менее, прогресс был. Это вселяло надежду.
– Спокойно! – сам себе сказал Вадим, – главное, что пришло понимание, как двигаться и куда двигаться. Ветер мыслей, желаний и смутных эмоций, подкрепленный целенаправленной волей медленно продавливает мою оболочку в нужную сторону. Сдвинувшись на сантиметры – я преодолею мили!
Неожиданная радость ворвалась в сознание, функции которого восстанавливались быстрее других навыков. Оформив столь сложную, многоструктурную мысль, после хаотичного, скачкообразного мышления, происходящего до этого момента, вербализовав её совершенно беззвучно, Вадим вернулся к прежнему, внутреннему «я».
Это обнадёживало, вселяя надежду, но возник и обратный эффект – с полным восстановлением мышления в осознанность Вадима ворвалась всепоглощающая боль несправедливости и утраты.
Это напоминало взрыв внутри, всколыхнувший всё тело. Безмолвно взвыв, разрываемая контрастом чувств, эктоплазма, рванулась прочь из ненавистной могилы, пробкой от шампанского пронзая пульсацию кладбищенской земли.
На гребне эмоций Вадим быстро проскочил надгробие, зависнув в зябком воздухе городского кладбища и понял, что совершил самый настоящий побег.
Как же тихо было здесь в полночный час! Холодная, полнокровная луна мягко освещала чёрные и серые прямоугольники мраморных надгробий, причудливо отражаясь в белых кругляшках фотографий усопших людей. Богатых, каменных захоронений было немного. Сказывалось то, что Вадима похоронили на окраине городского кладбища, где обычно хоронили одиноких людей и бомжей, найденных на улице.
Поэтому, больше всего, ночное светило нежно обволакивало своим свечением намного менее богатые могилы, выкрашивая простые, кое-где покосившиеся, деревянные кресты в серебряный налёт. Большинство захоронений были без оградок.
Вадим оглянулся, близоруко разглядывая округу. Зрение не позволяло фокусироваться на далёких объектах, делая их размытыми, нечёткими, но и этих возможностей хватило, чтобы понять насколько пустынно было вокруг. Ни души… лишь одинокий, ночной филин вдалеке печально оповестил округу горестным плачем о том, что желанная добыча, в виде мыши, была упущена.
Медлить было некогда, хоть и не было полного понимания, что делать. После того, как память была окончательно восстановлена, Вадиму требовалось только одно – месть. Как её осуществить – Вадим ещё не знал.
Посетить могилу возлюбленной показалось здравой мыслью. Она располагалась относительно неподалёку, в семейной ограде её семьи, ближе к центральной улице кладбища.
Теперь, когда останавливающая пульсация особой земли протекала где-то внизу, Вадим перемещался быстро и легко, вскоре, скачкообразно, очутившись в желаемом месте.
О, если бы эктоплазма могла плакать! Вой горести Вадима был бы безутешен и слышен всей округе! Но плакать приходилось беззвучно, сотрясаясь своей оболочкой эфирного тела. Тем не менее, плачь над могилой Алёны, был, что проявлялось бы для стороннего и живого наблюдателя, лёгким, звёздным мерцанием над свежей землёй нового захоронения.
Одинокая, кладбищенская собака, привлечённая плачем, медленно приближалась к могиле Алёны по натоптанной тропинке, вьющейся между оградками. Небольшое животное, благодаря обострённому восприятию, явственно видела некогда живое существо. Коричневая, лохматая и неказистая собачонка, покрытая прошлогодними семенами репейника, была, самой что ни на есть дворовой породы. Ощущая чужую боль, она невольно разделила чувства эктоплазмы, поэтому горестно взвыла, обратив измаранную глиной морду к лику луны.
Этот неожиданный вой, раздавшийся в темноте, сильно напугал и новых, непрошенных гостей городского кладбища, заставив резко вздрогнуть двух подростков лет четырнадцати от роду. Молодые ребята, остановившись в нескольких метрах от места последнего упокоения Алёны, опасливо заозирались по сторонам. Убедившись, что им ничего не угрожает, странная пара, явно осторожничая, продолжили движение к окраине кладбища, перемещаясь по центральной аллее.
– Твою мать, Вася! – реагируя на вой, ругнулся один из подростков, идущий чуть позади своего товарища, – говорил же тебе, что идти ночью сюда – это весьма плохая затея.
Говорящий подросток был очень худ, при невысоком росте, и одет в грязный, спортивный костюм «германского» окраса (по рукавам и штанам костюма узкой полосой растекался триколор Европейского государства). Лицо его, под стать телу, выглядело измученным, осунувшимся и от того скуластым. Тонкая кожа, кое-где, дыбилась небольшими бугорками мимических мышц и при свете луны отливала нездоровым цветом пергамента. Чёрные глаза, с лёгкой поволокой, обладали какой-то взрослой осмысленностью и выражали чувство забитой безысходности.
