«Кто знает, а может, и прошли», – Лиля с удивлением оглядывала сугробы, которые только что были глубокими и очищенными ее воображением. В том, что ей виделось, все было более ярким и выпуклым, оно казалось живым настолько, что Лиле хотелось понять: придумывает ли она эти разрозненные фрагменты или они вспоминаются ей, как и подумалось, через столетия?
Ни в том, ни в другом случае особенно радоваться было нечему, ведь одно оставалось неизменным, как уже другая музыкальная тема, допускающая вариации: Арни ее не любил.
«Нечего мне делать в его кафе», – выносила она приговор и приходила снова, упиваясь своей горькой радостью. Арни ее не замечал. Если он и появлялся в зале, то проходил торопливо, чаще всего не поднимая глаз. Она же чувствовала себя школьницей, подкарауливающей мальчика из параллельного класса, хотя заранее известно, что он опять пробежит мимо, увлекаемый зовом юности, который прекрасен настолько, что вкрапления других голосов и распознавать не хочется…
Вот только звуковой поток, что звал Арсения за собой, не был таким уж веселым. Время от времени в нем еще воскресал прежний Арни, не окунувшийся в Лету. Особенно когда дети тормошили Зайца. Они и знать ничего не хотели о смерти при жизни. Что за глупость?!
…Открыв дверь квартиры, Лиля прислушалась к настороженной тишине. Теперь она каждый раз ждала, что ее нарушит чей-то голос… Ненавидела это ожидание и не могла объяснить его, но и справиться с ним не могла.
«Печальная комната, – поняла она, оглядев слившиеся в одно, цепляющиеся друг за друга предметы. – Одинокая и печальная… Ему не станет здесь веселее…»
Уже на улице, когда декабрь набросился на нее со всей своей убийственной страстью, Наташа подумала: вместо того, чтоб тащиться пешком, было бы забавно попросить Арсения подвезти ее и полюбоваться, как он прореагирует. Если вообще прореагирует…
Вдруг вспомнилось, как впервые она заподозрила: случилось. Хорошо, что в тот момент они оказались вдвоем… Арсений пихал в себя завтрак с неохотой и остался за столом в одиночестве, а Наташа убирала посуду. Он положил вилку и повертел обручальное кольцо: «Откуда оно взялось? Не поверишь! Не могу вспомнить…» Его усмешка показалась ей испуганной, как у больного, выясняющего свой диагноз, который, может, лучше и не знать… Наташа осторожно солгала, готовая все обратить в шутку: «Да ты же вчера его нашел вон под тем столиком!» У него напряглось лицо: «Вчера?» Все больше вдохновляясь, Наташа продолжила, не забывая следить за любой переменой в его взгляде: «Может, это кто-то так подарок подбросил?» Если б Арни рассмеялся, хотя бы про себя, она успела бы это заметить. Но было похоже, будто он говорил всерьез.
Наташа следила, как тает белая полоска на его безымянном пальце – последнее, что осталось в нем от Кати. Почему-то Арни не удивлялся, как могла она образоваться за один вечер… Когда вся кожа стала ровного цвета, Наташа сказала себе: «Ну вот… Теперь все». И это ее не обрадовало.
Это было уже несколько месяцев назад, и сейчас она не понимала, откуда взялось теплое подрагивание у сердца, обещавшее что-то необыкновенное… Не относящееся к ней напрямую, но все же настолько важное, что она готова была бежать по морозу, даже не зная, вспомнят ли ее.
С завистью покосившись на театральные ступени, Наташа прошла мимо фонтана, на зиму закованного в металлические доспехи, и повернула к цветочному магазину. Навстречу попадались люди без лиц – все закрывались рукавицами или шарфами… Это показалось Наташе страшным, и захотелось побежать, но она лишь ускорила шаг.
Как было принято в детстве, она сперва заглянула внутрь через витрину. Показалось – будто в разлом земного шара: по ту сторону стекла были тропики и вызывающе яркая зелень любовалась сама собой. В лицо Наташе смотрела маленькая пальма, ствол которой был словно утеплен войлоком. Почему-то именно эти лохмы хотелось потрогать…
