Спрятав топор, Катя подняла елку, взявшись за середину ствола, и выбралась на тропинку. Оглянувшись на свои путаные следы, свежий обрубок дерева и припорошенную иглами вмятину на снегу, она мрачно подумала, что это здорово походит на место преступления. И опять вкралась запрещенная мысль: Арсений с радостью совершил бы это за нее, стоило лишь попросить… Нет, даже и просить не нужно было – всего лишь разрешить.
«Надо было что-нибудь подарить ему, – пожалела она. – Он ведь принес подарок!»
Пару раз у нее замерло, а потом глубоко провалилось сердце, когда она касалась острых граней хризантемы. Испугавшись, она сунула подарок в сумку. Держать в руках его было опасно, он слишком пропитался токами Арсения…
…Ее порадовало, что к тому времени, когда она добралась до окраины города, совсем стемнело. Катя шла быстро – елка начала раскачиваться у нее в руке и колюче тыкаться в щеку. Втягивая нежный запах, она шептала:
– Прости меня… Я неумеха. Наверное, ему, чтобы устроить праздник, хватило бы одной твоей шишки.
Что-то тревожно толкнулось в ней на последнем слове. Шишка? Но в тот же момент сердце опять провалилось в никуда, отвлекло ее: «Слишком уж часто это стало повторяться…»
Когда она вновь подумала о пока не существующих в ее жизни праздниках, мысли успели стать плоскими, они больше не проникали в ее глубину. Вспомнился снеговик, оставивший на площадке мокрое пятно… Катя кисло подумала, что, как бы ни была хороша иллюзия, от нее никогда ничего не остается. Тот след у ее двери уже высох.
Но сам снеговик был еще жив. Остановившись у подъезда, Катя уже без боязни воткнула елку в снег: «Может, я ее купила!» За тот час, что Кати не было, снежный человечек успел ослепнуть – кто-то позарился на монетки. Катя пошарила в кармане, но шуба была старой, она давно уже в ней не ходила. Катя вырвала два кусочка искусственного меха: теперь снеговик стал черноглазым и любопытным.
– Вот так. – Она поправила съехавшую набок снежную голову. – Хочешь елку? Могу устроить… По знакомству.
Катя отломила нижнюю ветку. Мягкая и упругая, она никак не желала поддаваться. Измазав в смоле руки, Катя все же справилась и воткнула ветку в сугроб рядом со снеговиком – так, чтоб было похоже, будто он держит ее.
«Зачем я с ним так нянчусь? Совсем рехнулась…» – Она торопливо поднялась и, схватив елку, бросилась к подъезду. Но, открыв дверь, не удержалась и оглянулась…
Металлическая трехпалая подставка под елку нашлась на антресолях. Она выглядела совсем старой, с облупившейся краской. Катя бодро пообещала в пространство, что прикроет этот ужас ватой и посыплет конфетти.
– Будет красиво, – произнесла она вслух и подумала, что это довольно жалкая картина: женщина, разговаривающая сама с собой в пустой квартире…
Оттащив елку и подставку в угол комнаты, Катя установила все так быстро, словно ей было куда спешить, хотя Борис заранее предупредил, что придет с дочкой не раньше одиннадцати часов вечера. Он хотел, чтобы Ксюша поспала и выдержала хотя бы часть новогодней ночи. Катя цепляла игрушки на оттаявшие ветки и думала, что все эти шары и сосульки давно утратили таинственный блеск. Но ее это ничуть не смущало. В эту ночь и так будет слишком много всего нового, пусть же хоть что-нибудь останется и от прошлого…
Легкими движениями подбрасывая «дождик», она представила себя феей, раздающей счастье. Девушка, отразившаяся в желтом шарике с розовым глазком, – вам целую пригоршню! И этому скрюченному старичку, усевшемуся на грибок… И вам, прекрасный юноша, спрятавшийся в фигурке фиолетового пингвина… Кате вдруг вспомнилась поразившая ее выдумка о Кенгуру.
«Может, надо было обидеться?» – подумала она с запозданием.
И спросила себя: осыпала бы она его этим новогодним счастьем? Но в этом вопросе таилась двусмысленность, ведь Катя не могла не чувствовать, что Арсений почему-то решил, будто его неведомое счастье зависит от нее. Не как от воображаемой феи, а как от реального человека.
– Это невозможно, – категоричным тоном сказала Катя вслух и сбежала на кухню от разом вспыхнувшего во всех елочных шарах вопроса: «Почему?»
Курица все еще теплилась в духовке, а салаты уже стояли в холодильнике, свежие и нарядные, как дамы, отправляющиеся на бал. Скорее даже, на маскарад, ведь по их одинаково залитым майонезом лицам трудно было разгадать, что скрывается внутри.
«Тем интереснее будет узнавание». – Катя осторожно прикрыла дверцу холодильника: он был немощным и требовал нежного обращения. Возле его ножки она заметила пуговицу. Поднеся к глазам, Катя с придирчивостью детектива осмотрела ее со всех сторон. Таких маленьких – рубашечных, да еще темно-синего цвета – на ее одежде не было.
У нее неожиданно дрогнула рука: это его. Катя даже не заметила, что в тот миг «он» стало собственным именем. Ей вспомнилось, как Арсений нервничал, расхаживая у нее за спиной, и, возможно, теребил рукава. Кате вдруг увиделись его подвижные пальцы.
