Я забрала Сашу из РОВД и привела домой. Всю дорогу одна рука моя была в сумке, и в ней ножичек. На всякий случай. Вывозили мы его на машине. Бедный водитель всю дорогу молчал и боялся, что менты на дороге остановят и увидят, кого он везет. Для него это был бы позор. А для меня нет позора. Я так на наших разозлилась, что сама сфоткалась с этим дурацким плакатом и выложила снимок в «Фейсбук».
Мне многого не дал Господь – мозгов, трудолюбия. Мог бы добавить таланта и удачливости. Но с друзьями не подвел. Я получила их много и без усилий. Я вообще не верю, что нечто хорошее может вырасти в результате изнуряющего труда, и мне кажется таким глупым, когда люди говорят: вот это мне досталось очень тяжело, это была страшная работа! И что? Это разве добавляет ценности тому, что ты сделал? Нет. Все лучшее давалось мне просто так. Друзья, любови, сама жизнь. Я ведь очень счастливый человек. Просто потому, что живу.
Так было не всегда. Это пришло через полгода после смерти моего второго мужа. Олежка был, как сейчас говорят, витальный, а я, наоборот, все время помнила, что сердце мудрого в доме печали. И вот шла с работы и думала о нем, как его похоронили и как невозможно представить, что на его живое лицо легла земля. И вдруг меня словно погладили по голове и сказали: «Все хорошо. Ты в той колее, с которой уже нельзя свернуть на неправильную». Я добрела до дома, размышляя, что это вообще было-то? Я ведь к мистическим заморочкам не склонна. А утром проснулась с ощущением переполняющего меня счастья. С тех пор оно со мной. Иногда я злюсь, устала или даже в отчаянии, но это на поверхности. А внизу, в глубине, все равно оно. Счастье.
Я люблю жизнь, люблю кровь. Что еще такое же живое? Сперма? У меня ее нет. Однажды приятель ушел поздно вечером и оставил мне «Сиесту» Майлза Дэвиса. Я сидела и слушала. Одна. И эта волшебная музыка меня уносила непонятно куда. Надо было вернуться, и я резанула по руке. Это так тупо сейчас выглядит. Но в те минуты казалось самым правильным и естественным. Кровь твоя, она же такая яркая, сильная.
В другой раз мы ехали с мужем, уже другим, не с Олежкой, из Каспийска. Он сидел рядом с водителем вполоборота ко мне и все время что-то бубнил. Доставал мелкими придирками. Я машинально вынула из сумки лезвие, распечатала и резанула его по руке. И тут же трусливо замерла. Потому что, ну, дикость же, я сама бы за такое выкинула из тачки на полном ходу. А он вдруг говорит: «Ты какое право имеешь распоряжаться чужим телом?» И тут я поняла: он прав. Не имею. Но у меня есть свое! И так же на автомате несколькими взмахами распорола себе руку. Хлынула кровь. Водитель побледнел от ужаса. Буйнопомешанные в машине! Но достал полотенце, мы мою руку запеленали и поехали дальше. Дома мне стало уже как-то даже нехорошо. А тут пришел мой друг Шама. Увидел все это дело и страшно обрадовался. Он врач и давно не практиковался. Хотел руку мне зашить, но правильных ниток дома не нашлось – зеленые, синенькие. Отправились в больницу. Там меня штопал такой усталый хирург, что мне стало стыдно. И я сказала ему совершенно как в детстве: «Я больше не буду».
А она есть? Я себе кажусь страшно косноязычной. Особенно когда пытаюсь объясниться с любимыми. Это иллюзия, что легко передать свою точку зрения словами. В детстве я гоняла на велике по задрипанной пыльной улице, носящей высокое имя Циолковского, мимо клуба глухонемых. Однажды увидела их драку. Темнота, в ней двигающиеся тела и абсолютное страшное молчание, прерываемое только звуками ударов и хэканьем. Помню, думала: как же им не повезло! Если б они могли поговорить, разошлись бы мирно. Время показало, что я лох.
В журналистике мне стыдно по второму разу использовать один и тот же ход. И красивые удачные обороты тоже стыдно. Слова же изнашиваются, становятся такими тонкими, просвечивающими и не удерживают смыслов. А еще мне часто кажется, что они не мои. Что я где-то когда-то прочла и стырила, незаметно для самой себя. И я как дурак иногда лезу проверять: точно ли мое? Я ведь с детства читаю запоем.