Разве только журналиста? Нет же, я просто так живу, а журналистика – далеко не вся жизнь. Однажды я вымазала лицо белой краской, намалевала брови – страдальческие, пьерошные – и мы с другом прогулялись по городу, по самому центру. Я шла, он снимал. И меня, и реакцию на меня. Это был очень прикольный опыт. Такая маска, она защищает, она предлагает роль, развязывает руки, но со стороны выглядит как повод для осмеяния. На живого человека сложно смотреть. А меня разглядывали, не стыдясь.
Я себе погуляла, а потом уселась на Советской, недалеко от ЦУМа, прямо посреди тротуара. Кто-то бросил копеечку, кто-то дал прикурить. Девицы хихикали и шарахались от камеры, бабки плевались и ускоряли шаг, а один ребенок спросил отца: «Почему тетя так странно себя ведет?» И тот ответил: «Чтобы ты улыбнулся».
Я тут же поняла, что он прав. Что именно за этим я поперлась туда и вымазала себе лицо. Я была ниже всех, была нелепой, безопасной, позволяла над собой смеяться, даже предлагала это сделать. И все для того, чтоб человек пришел домой и рассказал не об авариях, не о драках и унижениях, а о какой-то дебилке с вымазанным лицом. И улыбнулся. Но для этого кто-то должен сидеть на асфальте и выглядеть дураком. Знаешь, мне вообще стало трудно различать, что я делаю, потому что хочу, а что плод, скажем так, общественных ожиданий, на меня направленных. В «Компромиссе» у Довлатова есть такой чувак. Его только что приняли в газету, на это много сил ушло, и вот он впервые на редакционной вечеринке. Сидит, старается лишнего не сказать, а тут открывается дверь и входит жена главреда, в руках у нее поднос, а на нем чашки с кофе. Этот чувак вдруг поднимается и со всей дури фигачит ногой по подносу. Чашки летят, жена главреда в обмороке, все в шоке. Разумеется, чувака тут же из газеты выперли. Спустя пару лет герой Довлатова его встречает и спрашивает: что это было, скажи?! А тот отвечает: ну я же чувствовал, как всем хочется вдарить! Вот я и вдарил. У меня похожая штука. Можно промолчать, пересидеть, похоронить свой порыв, но смотришь в чьи-то глаза и вдруг видишь такое желание вдарить, что берешь и, ругая себя на чем свет стоит, делаешь то, что должен. Потому я и Главный Позор Дагестана.
Конечно! Это же подарок был, когда обо мне написали: «Еще одна позорит Дагестан!» Я сначала взбесилась, быканула, а потом уловила красоту звучания и сказала: не еще одна, а главная! С тех пор и пошло. Я довольна. Если у Дагестана такой позор, значит, он чего-то стоит. А на гордость республики я бы не претендовала никогда. Противно звучит, фальшиво и претенциозно.
Мне очень не понравился плакат. Мне не понравился и сам Саша. Он растревожил наш муравейник, и из людей поперло такое, что мне хотелось убить всех, а в первую очередь – его, как причину этой хтони. Но на Сашу началась охота. Мало того, что его избили в центре города люди в масках, а полиция их не задержала, так еще и соцсети оживились, зашевелились, будто Чужие почуяли добычу. Надо было спасать. Я чувствовала – случись что, больше я в этом городе жить не смогу. Хотелось защитить и себя, и этих долбанутых, потому как если они попробуют кровь… А ведь могли поступить красиво. Дать ему сопровождение. Человек пять-шесть, бородатых, мусульманского вида, чтобы ходили с ним всюду: «Да, брат, мы все поняли про науку твою. Эй, отойдите, не трогайте его. Брат, вот тебе шашлык, вот тебе машлык, а вот тебе билет. Проваливай. Проводим, посадим в автобус, никому тебя обидеть не дадим. Погостил – и до свидания».
Расправа с этим парнем, она же не по адатам. И не по шариату. Что ж вы ведете себя как обычная провинциальная гопота, выдавая это за традиции и религиозность, гордясь своим дагестанством, предками и чемпионами! Мне иногда кажется, что у наших нужно отнять все поводы для псевдогордости – и победы борцов, и «славных предков». Почему чужие рекорды, чужая доблесть и достоинство дают тебе право гавкать, вычесывать ногой блох и не подниматься с четверенек?