Я не понимаю, что такое учить добру. Я знаю, что есть честное – и нечестное.
Когда почва уходит из-под ног, люди хотят вернуться к чему-то незыблемому. Вспоминают традиции, чтобы разобраться в себе. Но условия-то изменились! Горцы никогда не жили в мегаполисах. Там деревенские правила абсурдны. Как можно беспрекословно слушаться всех старших в большом городе? Как можно воспитывать детей, упирая на страх осуждения, если в городе их никто не знает, а потому и не осудит?
И я это чувствую. Меня спасает легкомыслие, пустоголовость. Если задумываться, становится страшно.
Но только истинный страх. Когда ты боишься с девушкой познакомиться, это лишь неуверенность в себе. По-настоящему я пугалась раза три. Причем постфактум, после объяснений друзей.
Я почти всегда вижу себя и ситуацию еще и со стороны. Помню, тяжко ссорилась с любимым человеком и в то же время думала: я гляжу на него снизу вверх, слеза ползет по щеке, как это кинематографично! Надо немножко наклонить голову, довести картинку до правильной. В такие моменты не понимаешь, насколько подлинны твои чувства. А когда боишься, то сжимаешься в дрожащую несчастную точку. Не оцениваешь себя, не работаешь на образ. Если представлять человека как капусту: звания, награды, внешность, пол, – от тебя остается одна кочерыжка. Опасные ситуации я мысленно довожу до самой жути и думаю: что произойдет со мной настоящей, c этой ослепительно белой кочерыжкой, не разлагающейся на составные части? И понимаю, что, пока я жива, ничего с ней не случится. Значит, все не так уж страшно.
Второе такое чувство – стыд. Я считаю, что людей, облеченных властью, обросших регалиями и должностями, переставших понимать, кто они на самом деле, надо лечить стыдом. Пусть ползут на карачках в распоротых по шву штанах, толкая перед собой носом спичечный коробок, а все смеются. Чтобы человек вспомнил, кто он на самом деле и за что ему стоит держаться.
Есть куча ответов. Мама без меня не обойдется, квартира впервые в жизни появилась, возраст, в котором недостает дерзости начинать заново… Но по отдельности они отметаются легко. Значит, есть что-то помимо этого. А от убежища отказалась из гонора. С какой стати я сбегу из своего города? Пускай порой страшно, пусть опереться толком не на что. Так и должно быть.
Много лет назад мы с друзьями сидели у меня и выпивали. Я проснулась рано, часов в пять. За окном утро – серенькое, не вдохновляющее. И вдруг я поняла, как надо жить. Как заяц. Он такой, понимаешь, сидит на рассвете, за спиной только хилая березка. Сквозь уши просвечивает заря, видны розовые жилочки. И совсем близко, вон за теми кустами, лают псы, идут охотники. А у него всей защиты – когти на лапах, которыми можно разве что камзол кому распороть, и тонкий заячий предсмертный крик. В воздухе пахнет опасностью, свежей кровью, и запах такой невыразимо сладкий – именно потому, что страшно, и день только начался, и непонятно, каким он будет, поганым или прекрасным, и удастся ли тебе вообще его прожить. Я бросилась всех будить с криком, что надо жить как заяц, идиоты! А они: хорошо, хорошо, как заяц… Как кто?!