«Можно подумать, что юноши здесь не женятся и не играют свадеб. Сколько я ни ходил по улицам этого странного города, ни разу не увидел ни одного барана. Но спрашивается, что же режут москвичи, когда порог переступит гость? Чем же, если не разрезанным бараном, отмечают они приход кунака? Нет, я не завидую этой жизни. Я хочу жить в своем ауле Цада, где можно вволю поесть хинкалов, сказав жене, чтобы она побольше положила в них чесноку…»
Философ Людвиг Фейербах однажды изрек: «Человек есть то, что он ест». Эта по-немецки заумная фраза становится понятней, если взглянуть на нее шире, применив к целым народам. С давних времен мы судим о соседях в первую очередь по еде. Достаточно вспомнить насмешливые прозвища: лягушатники, макаронники, бульбаши… Великий Гоголь создал образ украинца в первую очередь из еды и запахов – и он ожил, подстраивая под себя реальность. Потому как еда – самая могущественная национальная идея. Без нее патриотизм невозможен – недаром в России он зовется квасным. Озабоченные поисками идентичности в первую очередь начинают усиленно гордиться своей едой, ревниво охраняя первенство в изобретении знаменитых блюд от соседей. На этой почве порой случаются гастрономические войны – к примеру, вокруг борща или долмы. Для противоборствующих сторон мучительна сама мысль, что блюдо может быть общим, ведь это бы доказывало близость культур сегодняшних антагонистов. Но человек, на глаза которого не упала кровавая пелена нетерпимости, увидит здесь надежду на недолговечность нынешних распрей. Ведь что наши мелкие дрязги на фоне таких вечных объединяющих ценностей, как правильно пожаренное мясо или свежий тандырный хлеб?
Идеология советской империи с ее демонстративным интернационализмом и склонностью к лубку не могла не выразить себя в кухне. По стране распространились блюда самых разных народов – узбекский плов, рижский хлеб, грузинские хачапури. Увы, все они утрачивали характер, уравненные убогим общепитом. Так же были обречены и попытки выковать из жителей СССР идеального советского человека, сильного не индивидуальностью, а массовостью, поскольку «единица – вздор, единица – ноль». Квинтэссенцией советской гастрономической идеологии стала «Книга о вкусной и здоровой пище», вышедшая через три года после сталинской Конституции. Эти две, как сейчас модно выражаться, скрепы роднит многое. Обе были основой нового советского мировоззрения, обе были прогрессивны и прекрасно написаны, и обе не имели никакого отношения к реальной жизни советских людей. Справедливость и черная икра никогда не бывают для всех.
Распад Союза ознаменовался ренессансом национальных идей и кулинарных книг. Но подлинным могильщиком империи стала короткая и гениальная «Русская кухня в изгнании» Петра Вайля и Александра Гениса. Написанная на самом излете Союза, она пережила его и до сих пор рассказывает новым поколениям о России, которую мы потеряли, без идеализирующего хруста французских булок, но и без бунинской озлобленности. Ведь у Бунина тоска по утраченному тесно связана с невозможностью нормально поесть. Откройте любой его рассказ – и почти наверняка наткнетесь на маленькую кулинарную трагедию. В «Темных аллеях» герой сбегает, не дождавшись еды, в «Кавказе» героиня толком не могла пообедать, а в «Солнечном ударе» поручик отказывается даже от ботвиньи. С такой гастрономической импотенцией белое движение было обречено. А эмигрировавшие герои «Русской кухни» наслаждаются традиционными блюдами своей родины с куда большим смаком, чем голодные соотечественники, и добродушно иронизируют над советским «фальшивым зайцем». Если основу национальной идентичности легче обрести на чужбине, страна обречена. Недаром в то же время поэт Дмитрий Быков сокрушался, что творчество российских литераторов «безвыходно пропахло колбасой», и противопоставлял ему беззаботные верлибры американской студентки, сосущей банановый напиток (оставим фрейдистские аллюзии на совести автора).