Еще полвека назад селение Ицари, что неподалеку от Кубачи, славилось суровыми девушками. Горе было одинокому парню, случайно наткнувшемуся на стайку красавиц. Они запросто могли стащить с него штаны и отхлестать крапивой. Сейчас здесь почти никто не живет, лишь пчеловоды приезжают собрать мед из ульев. Но до сих пор, хоть и крайне редко, в Ицари собираются бывшие жители. В доме культуры устраивается праздник. Всадник в кольчуге и шлеме-мисюрке скачет на игрушечном коне, зурнач и барабанщик задают ритм, шут в вывернутой шубе и черной маске сыплет остротами, и сельчане разыгрывают все ту же старинную сцену смерти и воскресения жертвенного козла. Когда козел умирает, его укрывают платками, несут деньги. Плач сменяется шутками, шутки плачем. В конце концов рогач оживает и танцует.
Но если вы хотите увидеть ряженых с козлиными масками, вовсе не обязательно ждать несколько лет следующий день села в Ицари. Достаточно попасть на фестиваль канатоходцев. Пока трюкачи в ярких одеждах с треугольными амулетами выписывают в воздухе кульбиты, козломордые шуты пристают к зрителям, острят и беззастенчиво выпрашивают награду за представление. Они нередко получают по рогам, но все же большинство зевак относятся к ряженым благодушно, так что «козлы», как и сотни лет назад, успешно собирают пачки купюр на застолье для всей компании.
Высоко в горах, в селении Цовкра-1, старый шут Исраил отвел коров на пастбище и теперь медленно возвращается в притулившийся на горном склоне дом с рогатым козлиным черепом на крыше. Он – последний из уходящего поколения «козлов», которые выезжали на промысел далеко за пределы Дагестана, в Среднюю Азию. Его наряд куда сложнее современных. Это не просто маска, а целая «туша», где пастью управляет правая рука шута, а хвостом – левая.
– Отец на фронте остался, без известия. Я его не знаю. Сам тоже в армии был, десант. Пятьдесят два прыжка делал, в Чехии служил, – рассказывает он, с трудом подбирая русские слова. – Однажды чех на меня там прыгнул. Хотел нападать. Я в кочегарку упрятался. Бог не дал мне стрелять его, жалел. Троих убили они так. Чехи очень меня уважали – я акробатику делал. Пива было много, грамот много. Я и на барабане играл, и на зурне, и по канату ходил, и козла делал, и дагестанскую лезгинку танцевал…
На стене в доме Исраила – выцветшие черно-белые фотографии молодого красивого десантника и его семьи. Старик бережно достает цветастый сверток, разворачивает его, с неожиданной прытью натягивает на голову и моментально превращается в козла. Черная морда потешно щелкает деревянной челюстью, поперек носа прибита жестяная железнодорожная кокарда.
– Бе-е-е-е! – эхом разносится над горами. Козел прыгает как безумный, сверкая глазами-бусинками, вытягивает шею, встает на задние ноги и столь же внезапно вновь превращается в Исраила. Распрямившийся дед с размаху стукается лысым черепом о лампочку. Золотые зубы ослепительно сияют.
– В Каунасе был, весь Таджикистан был, Узбекистан был. Матерьял для козла брал оттуда. Рога настоящие, отсюда. Когда канат кончал, выступал внизу как акробат. В селении пятнадцать лет быком пахал. Сорок лет в колхозе работал. Картошки давали, и ячмень, и горох. Зимой уезжал пехлеваном на заработку. Вот так, товарищ.
Само название Ахвахского района наводит на мысль об удальцах – искателях приключений. И не зря. Уже много лет в здешних горах каждый август возникает индейская резервация. Краснокожие в боевой раскраске курят трубку мира, откапывают топор войны и снимают скальпы с журналистов, дерзнувших вторгнуться на их земли. Правда, в роли скальпа обычно выступает парик.
Основатели веселого племени ахвахских индейцев – два одноклассника, которые в детстве зачитывались книгами Фенимора Купера. Постепенно к ним присоединились соседи и даже жители других республик, каждый год считающие дни до индейской вольницы. В отличие от большинства ролевиков, дагестанские индейцы – люди зрелые. Их средний возраст – около сорока лет. Приезжая сюда, они на неделю-другую оставляют вполне серьезные профессии. Гаишник превращается в индейца по имени Дорожный волк, врач ожогового центра – в Огненного знахаря. И не важно, что скептики смеются над выходками краснокожих, а этнографы их упорно не замечают. Древние традиции тоже когда-то были молодыми. Не только карнавальные персонажи, но и сам карнавал нуждается в осмеянии, гибели и возрождении. Жаль, что многие обычаи на наших глазах уходят в прошлое. Но так и должно быть. Некоторые переродятся в ином обличье, другие уступят место новым праздникам. Главное – чтобы вечно жил дух карнавала и не умирала тяга людей к радости, обновлению и бесстрашной свободе.