Карпов говорил, что для этнографа важно не быть снисходительным и высокомерным. Он критиковал коллег, которые были прекрасными специалистами, но не любили этот регион. А его надо любить.
Поначалу я Юрия Юрьевича во всем его слушалась. Когда надо – молчала, когда надо – говорила, всегда – в платке и длинной юбке, святее Папы Римского. Но однажды мы сидели в местном ДК, ждали машину. Мне очень нравилось играть в бильярд. Когда один юноша предложил мне партию, я согласилась. И продула. Карпов на меня страшно взъелся: «Катя, вы с ума сошли! Играете вечером с молодыми парнями в бильярд, вызывающе себя ведете. Кошмар!» Я оправдываюсь – мол, ничего страшного не случилось и случиться не могло. Рядом были вы, директор музея, надежные люди… А Юрий Юрьевич покачал головой и сказал с укором: «То, что вы в это ввязались, еще полбеды. Но раз уж начали, надо выигрывать!»
Карпов боялся, что меня в горах кто-то обидит. Пару раз он действительно меня спас. Однажды школьный учитель, у которого мы ночевали, в белой горячке принялся бузить. Юрий Юрьевич вытолкал его за дверь. Тогда тот закричал: «Я вас обоих застрелю!» И пошел за ружьем. Потом, видно, жена проснулась и привела его в чувство, но я до утра прикидывала, удастся ли спуститься из окна второго этажа по простыне. На следующий день хозяин протрезвел, обещал вести себя смирно, так что мы остались. Он нам и вправду очень помог. Вечером все уселись за общим столом. Учитель, к тому времени начисто забывший об инциденте, поднял бокал и сказал: «Я хочу выпить за наших гостей. Ведь у нас гость – это посланник Аллаха. Ты для него должен в лепешку разбиться. Оберегать, защищать…» Попал на дискурс гостеприимства и улетел в стратосферу. Здесь уж я не выдержала и рассмеялась.
Однажды над Ругуджой, в Гунибском районе, нам целый день не везло. Проводники подвели, мы устали, заблудились и шли домой со старыми фонариками. Был фиолетово-розовый закат, и горы светились рериховскими цветами. Вдруг они расступились, открывая удивительный вид. Тогда Юрий Юрьевич сказал: «Катя, мне десять лет снился один и тот же сон, словно я летаю над ущельем. Я знал, что оно в Дагестане, но никогда его не видел. До этой самой минуты». Меня поразило, что серьезному, взрослому мужчине снятся такие романтические сны. Он все понимал и совсем не был восторженным. Порой Карпов сам изрядно честил Кавказ. Но что бы он ни делал, это было с любовью.
Кьаба, как и Игби, была праздником середины зимы. Ее отмечали, когда под снегом появлялись первые ростки пшеницы, которой издавна славилось селение Тинди Цумадинского района. «Невесту» – бедную женщину, нередко вдову – сажали на украшенного осла или лошадь и везли к «жениху». Нынешний праздник восстановлен местными энтузиастами культуры и, по сути, представляет собой развернутую инсценировку, где «новобрачных» играет супружеская пара. Утром женщины сообща готовят еду. После полудня «сваты» отправляются за «невестой» на соседний хутор и везут избранницу оттуда к ее новому дому. Дорогу им преграждают сельчане, требующие выкуп. Получив его, они присоединяются к процессии. В дороге детям раздают сладости, а саму героиню праздника осыпают монетами. Дома подружки облачают «невесту» в нарядное платье, надевают на нее украшения. Затем процессия медленно доходит до центра села. Там до поздней ночи продолжаются пиршество и особые тиндинские танцы под музыку из автомобильных колонок. Каждый, кто приглашает «невесту» на танец, должен положить ей на голову деньги. Мужчины щеголяют в бурках и папахах, женщины в широких платках кружатся с мерками для зерна на плечах, чтобы урожай был хорошим. «Невесте» вручают подарки – совсем как на настоящей свадьбе. Пускай корни обряда давно забылись, все равно на него, как и в давние времена, собирается все село, и веселье на Кьябе не наигранное, а вполне настоящее. А что еще нужно для праздника?
Синий указатель с эльфийским названием «Эренлар» уткнулся в землю. Однако пейзаж вокруг напоминал не рощи Лориэна, а скорее картинку из вестерна. Рыжая глина, каньон, далекие горы. Только на ветру вместо ободранного знамени южан трепыхалась георгиевская ленточка.