Вообще говоря, живые символы, которые направляют внимание индивида или группы на прошлое и связывают их с ним, как правило, являются нерациональными и эвокативными, а не рациональными и референциальными. Для индивида они часто выражают воспоминания о прошлых событиях, глубоко похороненных в перегруппировках «конденсации»[285] [51с]. Это утверждение, если его соответствующим образом модифицировать, также, по-видимому, верно и для общества. Например, символы, используемые для пробуждения воспоминаний в годовщину Дня перемирия или в День памяти павших, несут в себе заряд, напрямую связанный с эмоциями первой и второй мировых войн и гражданской войны, но сообщают лишь смутное, сконденсированное представление о том, как ощущались эти события теми, кто непосредственно их переживал. Будучи связанной со всей совокупностью прошлого опыта, составляющего жизнь группы во времени, и постоянно модифицируясь новым опытом группы и составляющих ее индивидов, большая часть первоначального значения символа — как эвокативного, так и референциального — при передаче его от старшего поколения в умы, мысли, чувства и ожидания младшего конденсируется и трансформируется. Социальные отношения, вовлеченные в процесс этой передачи, в том числе отношения родителей и детей, половых и возрастных группировок, экономического и политического порядков и общества в целом — каждые со своими особыми потребностями, ценностями и прежде усвоенными символами, — изменяют и иногда совершенно преображают слова, знаки и значения первоначальных событий в используемых применительно к ним символах, которые обретают тем самым новую значимость и выполняют функцию производства новых и иных эффектов в индивиде и обществе.
Символы, которые возбуждают чувства, подходящие для современного ритуального признания воспоминаний о каком-либо событии, часто имеют мало общего с воссозданием представлений и идей, включенных в само это событие. Они становятся сконденсированными версиями значительной части того, что мы чувствовали и мыслили по поводу самих себя, а также тех переживаний, которые мы испытываем в совместной жизни. Однако воздействие того, что было забыто, остается могущественной частью коллективной жизни группы.
Такие базисные группировки, как, например, семейный порядок, трансформируют и сохраняют традиционные значения как составную часть физического обусловливания организмов, являющихся членами взаимодействующей группы. Сознательные и «бессознательные» символы, сохраняемые нами, суть сегодняшние выражения прошлых переживаний, связанные с продолжающейся жизнью вида, общества и каждого индивида и адаптированные к ней. Семейная фотография молодых матери и отца с маленькими детишками в то время, когда ее делают, может быть репрезентацией того, что они собой представляют, настолько, насколько фотоаппарат способен представить их в качестве человеческих, физических и социальных объектов. Однако для состарившихся детей, чьи родители давно уже умерли, эта фотокарточка теперь может быть уже не репрезентацией, а всего лишь напоминанием, действующим наподобие фетиша в ритуальной жизни, пробуждая сознательные и бессознательные чувства и представления, которые они имеют относительно самих себя и своей семьи. Для их собственных детей она может пробуждать в лучшем случае лишь чувства семейной солидарности и гордости. Будучи некогда репрезентационными и референциальными «индивидами», лица, заснятые на фотографии, могут стать для своих правнуков символическими фигурами, которые пробуждают, отображают и фокусируют в себе ценности, чувства и представления нового поколения относительно самих себя на манер внутренних, невидимых образов сновидения. Они отображают реальность чувства и социальную ценность того, что из себя представляет человек, разглядывающий фотографию, а отнюдь не того, чем были когда-то те индивиды, которых эта фотокарточка обозначает.
Эти утверждения ни в коем случае не предполагают, будто существует родовое бессознательное. Они всего лишь указы вают на то, что часть нерациональной символической жизни «затерявшегося где-то вдалеке и в незапамятных временах» мира прошлых поколений — вечно освежаемая в той же по типу форме, в которой она берет свое начало, — продолжается и живет в настоящем.
