Школьники звали Валентину Владимировну Рыбой. Наверное, из-за глаз, пустых и холодных, а может, в шутку: рыбы молчаливы, а Валентина – ого-го какая громогласная. Вот и в тот раз орала на Катю так, что стекла дрожали:
– А ты им сразу – ах, не знаете? Идите читать учебник! Кто больше всех смеялся? Вот этот? А ну к доске! А вот тебе двойка за невыученный урок! А вот тебе в дневник замечание! И чтобы пришел с родителями завтра! Вот как с ними надо, а вы, Катя, рыдаете, как дура!
Понятно, что дети Валентину не любили, хотя педагог она неплохой, предмет свой знает хорошо. А когда завучем стала, сама в район ездила вместо директора, на все совещания и проработки. Добилась, чтобы отремонтировали физкультурный зал. Выбила компьютеры для класса информатики. Поездки на базу отдыха организовала. Вообще, много хорошего сделала.
На этой базе отдыха они и разговорились – единственный раз за все пятнадцать лет совместной работы. Дети уже улеглись, Валентина сама проверила, по коридорам прошла, в каждую комнату заглянула – все ли спят? – ну вот учителя и решили посидеть. Откуда-то появилась бутылка, потом другая… Павел Васильевич еще удивился, как Валентина ловко опрокидывает стопку за стопкой. Сказал ей:
– Я и не знал, Валентина Владимировна, что вы так водку уважаете! – а она ответила:
– Ну, это я на войне научилась.
– Как на войне? – удивился Павел Васильевич. – Вы же меня на десять лет моложе – какая война, вы еще девочкой были, кто же вас воевать пустил?
Тогда она стала рассказывать, а когда закончила, он заметил, что все уже разошлись, они вдвоем в комнате, только луна за окном в черном небе – надкусанным желтым блином.
…Мертвые появились еще до рассвета. Они были высокие и красивые, в черной форме, затянутые в кожаные ремни, в блестящих фуражках с высокой тульей. Их начищенные сапоги скрипели по свежему снегу – и с тех пор Валентина не могла слушать, как скрипит снег, сразу внутри все сжималось, точно стиснутое мертвой рукой в черной кожаной перчатке. Они выгоняли жителей из домов, вытаскивали из постелей, сонных, не успевших одеться. Гнали по улице, как пастухи гонят коров, поторапливали криками и ударами прикладов. Маленькая Валя бежала вместе со всеми, сестра Люда держала ее за руку, и она навсегда запомнила тепло Людиной руки.
Когда рассвело, их согнали к большому амбару, где до войны хранили зерно. Сейчас амбар пустовал. Один мертвый сбил замок с двери и что-то пролаял на своем мертвом языке. К амбару подъехала машина, из нее вынесли катушку с проводами, подсоединили к большой темной коробке, которая тут же откликнулась тихим жужжанием. Потом мертвые стали загонять всех внутрь амбара, там было темно, и от этого Вале наконец стало страшно, потому что она всегда боялась темноты, хотя была уже взрослая девочка, десять лет. А что маленькая и худенькая – ну, так это неважно, все равно считала себя взрослой, хотя, конечно, младше Людки. Было стыдно бояться темноты, и она только тихонько всхлипнула, но Люда все поняла, потащила ее куда-то в дальний угол. Взрослые кругом кричали, кто-то плакал, баба Маша из крайнего дома выла чужим, незнакомым голосом. Вот, сказала Люда, смотри сюда, – и отодвинула доску в стене. Слабый лучик света упал ей на лицо. Видишь, сказала Люда, совсем не страшно. Светло же, правда? А потом нагнулась к Вале и зашептала на ухо: лезь туда и беги в лес. Беги и не оглядывайся, поняла? И добавила: а то я тебе все уши оборву.
Она тогда была маленькая и худенькая, Валентина Владимировна. Она одна сумела протиснуться в щель и выбраться из амбара. Те, кто старше, не пролезли бы. Те, кто младше, не убежали бы далеко.
Валя все сделала, как велела Люда, – и только на опушке леса не выдержала, обернулась. Наверное, захотела узнать, почему на снегу пляшут красные отблески, словно вдруг посреди деревни взошло яркое летнее солнце.
Обернулась – но не замерла, не превратилась ни в снежный столп, ни в соляную статую. Закрыв рот ладошкой, Валя бросилась в лес и бежала до тех пор, пока не перестала слышать крики и треск горящих домов. Может, она убежала далеко, а может, уже некому было кричать, и нечему было гореть.
Весь день она брела по лесу, а когда начало смеркаться, ее нашли двое партизан. На них были оборванные тулупы, подвязанные веревкой, сбитые валенки и дырявые рукавицы, серебряная звезда сияла на замызганных шапках-ушанках.
С тех пор Валентина накрепко запомнила: все мертвое – прочное и красивое, все живое – рваное и ветхое.
С тех пор Валентина не любила мертвые вещи и тех, кто не понимает, зачем провели Границу.
На крыльце Павел Васильевич оглядывается – фигуры двух стариков едва виднеются в темноте, размытыми темными силуэтами на тускло белеющей дорожке. Он открывает дверь и входит в дом – как и все загородные дома, построенные до Проведения Границ, этот напоминает не то храм, не то усыпальницу: колонны, треугольный фронтон, выбитые над входом слова на мертвом языке. Для многих ветеранов этот дом – последняя остановка перед уходом.
