– Иди ко мне, юная ученица, умеющая видеть. Ты пойдешь первая.
Ника переступает через плошку, и Марина не видит, что делает с Никой зантеро, только слышит, как та слабо вскрикивает – скорее от неожиданности, чем от боли. Затем женщина делает Марине знак приблизиться.
Марина шагает к женщине, чует мускусный, пряный запах. Женщина расстегивает Маринину рубашку на животе и что-то бормочет. Проворные руки находят пупок, скользят вниз и замирают в точке, о которой Марина уже слышала, – на два пальца ниже пупка.
Резкая боль – словно укол в больнице. Марина опускает глаза – на животе глубокая царапина, по краям набухают капли крови. В руках у женщины-зантеро ящеричный хвост – видимо, им она и сделала надрез. Женщина прижимает хвост к ране – той стороной, где прежде он соединялся с телом ящерицы. Пальцы сжимаются, и в рану впрыскивается что-то едкое. Рану жжет, и Марина вздрагивает, словно притронулась животом к раскаленной плите.
– Можешь сесть, – говорит женщина, и Марина опускается на землю.
Ее друзья тоже сидят у ног зантеро.
– Дети Матери-Ящерицы вручили нам ключ, – говорит сенёр Хуан. – Мы открыли дверь и смазали нектаром петли. Очень скоро вы отправитесь туда, куда хотели… туда, где нет ни людей, ни богов, туда, где нет формы. Запомните главное: только тот, кто помнит себя, сможет вернуться.
Помню ли я себя, беззвучно спрашивает Марина.
– В глазах друг друга вы увидите свое подлинное отражение, – говорит второй зантеро, и его слова кружатся перед Мариной яркими искрами, и она не сразу понимает, что больше ничего не видит, кроме этих искр, что уже нет ни двора, ни горящих плошек, ни трех колдунов… пространство свивается в спираль, и, скользя по ее изгибам, Марина проваливается в бесконечное сверкающее никуда.
Майк идет сквозь неоновое море огней. Мир вокруг расплывается, как от дождя. Лица прохожих, красные огоньки автомобилей, вспышки рекламы… всё размыто, всё в расфокусе, лишено очертаний, обернулось цветными пятнами.
Слезы стоят у Майка в глазах. Марина, повторяет он про себя, Марина, Марина…
Я всегда тебя жду – а ты возвращаешься, только чтобы снова уйти. Ты всегда бросаешь меня одного. Я мертвый, ты живая. Я совсем не помню, как был живым, – наверное, это было очень давно. Даже если бы я не умер в пятнадцать лет, я бы все равно не встретил тебя в вашем Заграничье. Или встретил уже старым, взрослым… в лучшем случае был бы другом твоих родителей, приходил бы в гости и, увлеченный взрослыми разговорами, не обращал внимания на маленькую девочку.
Да нет, конечно нет! Я бы все равно заметил тебя, даже будь я глубоким стариком.
Марина, повторяет Майк, Марина, Марина, Марина… только один раз я сказал тебе, что люблю тебя, – но не было и дня, когда я не повторял твое имя. Марина! Вот я иду по Вью-Ёрку, великому городу, моему родному мертвому городу, и я снова не знаю, где ты. Ты прогнала меня прочь, велела уйти – и я ушел, как я мог ослушаться? Наверное, ты права: я не чета твоим друзьям, я не выдержу в глубине и нескольких минут. Ты отправила меня домой – и дома я буду ждать тебя, ждать всю свою мертвую вечность.
В лифте Майк смотрит в зеркало, вытирает заплаканные глаза, достает из кармана ключ.
Марина, Марина, повторяет он про себя.
Дверь квартиры за спиной захлопывается, Майк нащупывает выключатель, но прежде чем вспыхивает свет, из темноты он слышит: «Я уже заждался тебя, мой мальчик!» – и от этого знакомого голоса Майка парализует ужасом.
– Ты неплохо обжился в моей квартире, – говорит Орлок сыну.
Майк сидит – он даже не помнит, как добрался до кресла, – а Орлок Алурин рассматривает книжные корешки на полках своего кабинета. Дважды умерев и дважды воскреснув, он как будто остался прежним: высокий мужчина с пронзительными глазами и цепкими руками, очень хорошо умевшими делать больно. Вот разве что лицо – кожа на скулах временами провисает, словно маской натянута на череп.
– Приятно жить одному, ха! – говорит Орлок. – Можно воображать себя взрослым. Но рано или поздно папочка возвращается домой, верно? И проверяет, всё ли дома на месте…
Орлок достает с полки книгу, сует руку в щель и что-то там нажимает. Деревянная панель в стене отодвигается, Майк видит бронированную дверцу сейфа.
– Не находил, нет? – спрашивает Орлок. – Ты нелюбопытен. Или просто плохо искал. А ну-ка сознавайся, – он оборачивается, – искал? Искал или нет?
Рот Орлока от резкого поворота соскальзывает на щеку, затем возвращается на место.
– Н-н-н-н-нет, – качает головой Майк. – Я ничего здесь не трогал.
– Значит, нелюбопытен, – кивает Орлок, набирая код. – Вот и хорошо.
Дверца сейфа открывается. Орлок достает и надевает длинные белые перчатки, вынимает сверкающие серебряные предметы… вынимает, любуется и раскладывает их на столе перед Майком.
