Но в последние годы их отношения были натянутыми. Отчасти проблема заключалась в «состоянии» Фиби, как называла это Джулс. Не болевшая ни дня в своей жизни, она, казалось, убедила себя в том, что Фиби просто жаждет внимания и утопает в жалости к себе. Стоило Фиби упомянуть о своих проблемах, Джулс решительно меняла тему. Как будто, отрицая недуг сестры, она думала, что может отправить его в небытие и тем самым помочь Фиби снова зажить полноценной жизнью.
Возможно, если бы речь шла о стремительно прогрессирующем заболевании, вроде опухоли мозга, как у их матери, Джулс ко всему отнеслась бы иначе. Загвоздка состояла в незримой, неопознанной природе болезни. Или Джулс не хотела в это верить, потому что не могла справиться с еще одной семейной трагедией? А может, дело было в банальном хладнокровии?
Жизнь была несправедлива, и Фиби испытывала внутреннюю потребность питать к кому-то неприязнь. Джулс, с ее вечным позитивом, менторским тоном и тотальной неспособностью к сопереживанию, оказалась идеальной мишенью. Фиби любила сестру, но и не могла не ненавидеть ее.
Джулс пустилась в воспоминания о какой-то очередной студенческой шалости, в ходе которой ей пришлось напяливать вязаные кардиганы на статуи.
Она требовала конкретных реакций на свои истории. Если слушатель не отвечал должным образом, она, как правило, повторяла свой монолог чуть-чуть другими словами, драматичнее и громче.
Фиби хотелось просто полежать в тишине. Ее нервы были уже на пределе, когда она услышала звук открывающейся входной двери и смогла выдавить из себя:
– Папа только что вернулся. Я передам ему трубку.
Эл подбежал к ней. Она протянула ему телефон и на ватных ногах вернулась в постель.
Травля началась через год после смерти Рут, когда Фиби было двенадцать. Она скучала по матери гораздо больше, чем показывала, но остальные члены ее семьи были так убиты горем, что, казалось, для ее собственного в доме попросту не осталось места. За окном продолжал жить своей жизнью шумный и гудящий Бирмингем. Фиби прилежно носила свое разбитое сердце в школу. Там ее пару раз отправили на прием к школьному психологу, вежливой круглолицей женщине, которая спросила, как Фиби себя чувствует.
– Есть хочу, – ответила она.
Фиби никогда не упоминала о том, насколько оторванной от своих сверстников она себя чувствовала из-за этой ужасной потери. Она набивала свою внутреннюю черную дыру пончиками, печеньем и любыми сладостями, какие только могла найти.
Однажды, приближаясь к группе мальчишек в школьном коридоре, она заметила, как Том Кроули засунул себе под свитер рюкзак и поглаживал его, будто это был его живот. Проходя мимо них, она услышала брошенное ей в спину: «Жируха Фезерстоун», – а когда обернулась, то увидела, что он идет прямо за ней комичной, как у утки, походкой, сопровождаемый громким хохотом своих приятелей.
К несчастью, позже ей снова пришлось пройти мимо их компании, чтобы забрать свои книги. На этот раз у них у всех под свитерами были большие выпуклости.
Фиби старалась держаться с достоинством, пока Том не подставил ей подножку и она не рухнула лицом в пол.
– Ой, прости! – ухмыльнулся он.
Затем один из его дружков «случайно» наступил ей на руку. Это было только начало.
Прежде она находила в школе спасение от тоски, пропитавшей их осиротевший дом, но теперь это место стало источником вечного страха. Единственной передышкой оставались сами уроки. Фиби вечно засыпала учителей вопросами
Затем кто-то придумал созвучную с ее фамилией кличку: «Фиби Бегемот».
– Привет, Бегемот! – скандировали дети, завидев ее, или писали записки оскорбительного содержания, которые передавались по классу под всеобщее улюлюканье.
Тогда Фиби поняла, насколько большой вес имеют имена и как радикально они способны изменить то, как тебя видят в обществе. И даже то, как ты сама видишь себя.
