И тут вдруг поверил Павел, что эта древняя бабка действительно может его спасти, но как ни просил помочь, не отказывался брать деньги назад, старуха была неумолима. Так и уехал с тяжёлым сердцем. А по дороге удивлялся сам себе: вот так да – сказки слушал, развесил уши. «Поздно!» Да ничего они не могут, эти колдуньи. И вообще, с чего всполошился? Ну, допустим то, что он от Фирки отклеиться не в состоянии, ещё можно назвать порчей. А Саша, жена, причём? Мужик ведь и про неё сказал.
Тьфу, поверил в чертовщину, дуралей! Хорошо хоть деньги целы. А странная всё-таки старуха – почему не взяла, кто её за язык тянул? Ну, сбрехнула бы чего, какой с неё спрос? И снова на душе у Павла сделалось муторно.
Саша давно заметила в поведении мужа грубость и даже неприязнь, по ночам он часто выходил на крыльцо курить, лицом потемнел, а на вопросы толком не отвечал, огрызался. Она и думать боялась, что бы это всё значило, однако время шло, а лучше не становилось, и Саша поделилась сомнениями с подругой.
Вероника сразу взяла быка за рога: – Зазнобу завёл! – Он не такой, – замахала руками Саша.
– Ой! Все они другие. Только мозги на одну, известную, сторону скособочены. Чего он ещё странного делает? – На ребёнка руку поднял… – Ещё?
– Рубашки часто меняет.
– Вот! – радостно закричала Вероника, как будто нашла белый гриб.
– Моется каждый день, – привела последний, неопровержимый довод Саша.
Женщины уставились друг на друга и замолчали.
– Ясно, – заключила наконец кастелянша. – Я потрясу девчат, такого быть не может, чтобы не наследил.
Через три дня Саша уже знала, как зовут злодейку, где она живёт и работает, и даже сходила на неё посмотреть. У, гадина, так бы и вцепилась ей в бесстыжие глаза. Надо было что-то делать, уступить мужа рыжей стерве – такое Саше даже в голову не приходило. Вероника подговаривала сходить к колдовке, Саша отказалась: не веря в светлые силы, она не верила и в темные. И потом, вдруг не поможет, а деньги немалые, жалко.
Саша пребывала в тягостных раздумьях, все у неё из рук валилось, тарелок на работе набила на пол зарплаты. Макушка лета – переспелые сливы, груши, яблоки смачно стукались о землю на радость осам и муравьям. Сашу только и хватало на то, чтобы послать детей собрать падалицу да снести подсвинку. Крутить компоты, соленья, варенья – руки не поднимались: что беспокоиться о зиме, когда не знаешь, как до неё дожить?
С Павлом она практически не разговаривала, постелила ему за шифоньером на сундуке, где когда-то спал их первенец, боявшийся один оставаться ночью в детской. Только раз сорвалась, глядя, как муж старательно зачесывает перед зеркалом вихры. Спросила с вызовом:
– К ней?
– Ну, – выжидательно сказал Павел.
Он давно понял, что жена всё знает, и ждал выяснения отношений.
– Кобель распроклятый, хоть бы детей постыдился! – выкрикнула Саша уже с надрывом.
После этого всплеска она опять надолго ушла в себя, и Павел обрадовался, посчитал, что жена примирилась, а решение как-нибудь сложится само собой. Но женщину, в отличие от мужчины, неопределенность редко устраивает, Саша судорожно искала выход и нашла его первая.
За обедом, когда дети играли на заднем дворе, Саша снова открыла рот:
– Значит, так. – Она вдруг увидела пятно на скатерти и стала внимательно его разглядывать. – Значит, так, – повторила Саша и поскребла пятно ногтем. – Больше терпеть я не намерена. Думай неделю, я добрая. Тебя не принуждаю, сам выбирай – блядство или семья. Но уж если выберешь нас, про рыжую забудь. Сорвешься – всё кончено, разговоров уже не будет. Дом останется за мною и ребятами. Деньги на книжке и так на моё имя. Машину забирай и уматывай. Детям расскажу правду и видеть тебе их не позволю. Через мой труп.
Саша хлопнула по пятну на скатерти жесткой натруженной ладошкой и встала, посмотрела на Пашу, прибито склонившегося над тарелкой щей с санаторной сметаной, и на секунду ей стало его жалко: не сможет он без них. Ну, так на то и расчёт был.
В этот же день Павел сказал любовнице:
– Жена говорит: либо дети, либо ты. Без них я – ничто и без тебя не в силах. Как же быть? И поднял на Фиру измученные глаза.
– Ой, мне-то голову не морочь, – воскликнула она. – Мужик называется! Я что ли прошу тебя их бросить? Не понимаю разве? Сама своего сына ни на кого не променяю, в том числе на тебя. Не можешь – не приходи.
– Неужто все равно?
– Я если нет? Ну, какая разница? Чего теперь сердце рвать. – Фира вздохнула и сказала мягче. – И ведь нашли же мы друг друга, Паша, а? Только поздно. Не судьба значит.
– Но я же ещё ничего не решил! – возмутился Павел.
– Решишь. – Фира покачала головой. – Куда ты денешься.
– Обижаешь, – сказал Павел вполне искренне, но подсознательно он уже сделал выбор в пользу той жизни, к которой привык и которая была ему от рождения назначена.
В течение оговоренного срока сообщил об этом жене, не очень веря, впрочем, что конфликт улажен, что он, действительно, сумеет отказаться от Фириных ласк.
