Родился сын, назвали Пашей, через год – второй, Сашок, потом крохотуля Глаша. Хотели ещё, но – как отрезало. Впрочем они уже и так до самой старости счастьем были обеспечены. Есть кому нажитое нелегким трудом передать, кто дом наполнит внуками, воды подаст в немощи и цветочки на могилке посадит. А пока – живи да радуйся, в доме достаток, в хозяйстве порядок.
До рождения детей Паша с Сашей весь заработок на книжку клали, да и теперь тратились только на самое необходимое. Еда простая: борщ без мяса, заправленный салом с чесноком, картошка семейная, фирменная: сначала немного отварить, потом в свином нутряном жире обжарить с луком и мелко нарезанными синенькими – вкусно, сытно и дешево, потому как продукты свои. На юге одёжка детям недорога – трусы да майка. Конечно, то шоколадку, то жвачку, то мороженое покупать приходилось, не без этого, но вообще они не балованные, сами и огород прополоть умеют, и поросенка накормить, и машину отцу мыть помогали.
Павел вкалывал за двоих, возил клиентов днём и ночью, не уставая, сознавал, для кого старается. Саша, Паша и Глаша – вся жизнь его с ними повязана, не случайно их имена так похожи на слух.
Когда бы бедолаге знать, как близок он к печальной истине. Но и соломка еще мало кого от ударов судьбы защитила.
Шесть лет Саша просидела дома с детьми, на седьмой вернулась в санаторий – доходными местами не бросаются, а старший ребёнок уже способен младшим помочь. Но главное – муж. Такого заботливого отца еще поискать! Всё умеет, всё по хозяйству делает, а между рейсами за детьми приглядывает.
Когда Павел появлялся дома, весь выводок бросался к нему, крича, целуя, залезая на руки, на спину, и его захлестывала благостная волна искренней и бескорыстной ребячьей любви. Вот к чему он так страстно стремился, за что готов был по капле кровь отдать!
Жить бы так до старости, да поживать. Но никто не знает наперёд, что за углом его поджидает. А поджидала Пашу нечаянная встреча.
Колян сорокалетие справлял, Казановских, естественно, в первую очередь пригласил. Саша не пошла – малышка болела, Паша отказаться не мог, всё-таки старые друзья. Народу собралось много, кое-кто и незнакомый, видно, с работы Колькиной жены. Пашу посадили рядом с полной грудастой молодой женщиной. Сама тёмно-рыжая, кожа белая, в веснушках, а глаза цвета солёных огурцов.
Соседка протянула Паше маленькую ладошку лодочкой: – Глафира. Тот непонятно почему вздрогнул: – Так ты – Глаша?
– Нет, я – Фира, – сказала женщина кокетливо. И Павел сразу успокоился.
Он пил портвейн, ел салат под майонезом, куриный американский окорочек с желтым жиром. Рыжая следила, чтобы стакан и тарелка у соседа не пустовали, что-то шептала Павлу на ухо, он и половины не слышал, так вокруг гости орали. Если Фира случайно в разговоре касалась горячими губами его щеки, он ощущал будто легкий удар током и следовавшую за ним странную пустоту в груди. Колян подмигнул с другой стороны стола: – Хороша бабец!
Паша смущённо промолчал. Большинство гостей за два часа напилось сверх всякой меры, и он потихоньку подался до дому. Саша его ждала, у малышки снизилась температура, и все дети спали. Павел обнял жену и в который раз подумал, как же ему повезло.
Прошло не меньше полугода, прежде чем Павел, снова увидел рыжую Фиру. В накрахмаленном халатике и рогатом чепце, высоко сидящем на густых волосах, она стояла возле приемного отделения военного санатория, куда Паша привез отдыхающего. Оказалось, Фира работала здесь медсестрой и жила прямо на территории в длинном узком строении с плоской крышей. Давным давно, после войны, это были номера для ответственных работников министерства, приезжавших на отдых, а теперь – общежитие для семейных.
– Пойдём, посмотришь, где я скучаю в одиночестве. Сына в том году в армию призвали, так что я пока свободна, как ветер, – сказала Фира многозначительно и, не оглядываясь, пошла вперёд, а Паша двинулся за ней будто во сне.
Коридор длинный, комнаты по одну сторону, все с видом на море. Фира откинула простыню на двери, отгораживающую внутренность помещения от любопытных взоров соседей, и Павел вошел. По привычке жителей юга вслед за хозяйкой скинул сандалеты, распространявшие сырный дух. Фира игриво наморщила носик:
– Ты давно мылся?
– В субботу, – честно признался Паша и поглубже спрятал под стул пыльные ноги с длинными желтыми ногтями. – Целый день мотался, сейчас только с вокзала.
– Ну, трудяга! – Фира снисходительно покачала головой. – Нельзя же только вкалывать, надо и отдыхать, не то надорвёшься. У меня кухни нет, а душ с туалетом имеется. – Фира бросила ему полотенце. – Иди, освежись, слаще водочка пойдет.
Павел привык пить молодое домашнее вино – дешево и сердито, а Фира признавала только водку, которую запивала холодной водой из под крана. Днем, во время работы, он вообще не пил: шоферить – не семечками торговать, неровён час вязы поломаешь. Но тут случай особый, отказаться неудобно. Ладно, в конце концов, заработок завтра наверстать можно, а перегар чесноком зажевать, чтоб жена не учуяла.
