Саша приняла его невнятное бурчание о разрыве с любовницей с удовлетворением, но недоверчиво. Слова мужа с некоторых пор требовали проверки делами, потому она не очень стремилась к быстрому сближению, тем более что время шло, а холодок отчуждения между ними оставался.
С тех пор, как Паша и Саша не спали в общей кровати, он мучился бессонницей. Лежание в одиночку ощущалось им как нечто противоестественное. У Фиры он теперь бывал редко и наспех, чтоб жена не заподозрила, радости от таких свиданий получал мало. И дело не в том, что он сам согласился на условия жены и обман становился противен вдвойне. Павел терзался, что не может удержать обеих женщин. Они по-разному ему нужны, почему кем-то надо поступиться?
– Слушай, – вдруг гулко прозвучало в тишине, и он понял, что Саша тоже не спала. – Слушай, это даже хуже, чем когда ты к ней ходил. У меня больше нет сил. Я тебя отпускаю и с детьми разрешу по выходным видеться. Только уходи, не мучай больше, а то я руки на себя наложу.
Паша молчал. Отпускает. Куда? В Фирину комнату в общежитии? Через год её взрослый сын вернется, а ещё один дом он уже не поднимет. Да и разные они с нею совсем. И зачем только их случай свёл?
Отпускает! Придумает же! Понимает, что значат для него дом, семья. В них душа вложена. Вспомнил Паша, как таскал, ладил, строгал, потел два года без выходных. И теперь, на старости лет, всего лишиться? А дети? Сколько пелёнок перестирал, ночами к малышам вставал, когда Саша с ног валилась. Он их плавать учил, в футбол играть, старший уже и за руль садиться пробовал… Без него дети чужими вырастут, а может, и возненавидят. На днях Санька, младший, глупенький ещё, спросил, правда ли, что батяня бросить их хочет.
По всему выходило – надо смириться. И Паша дал себе слово как можно скорее сообщить Фире о разрыве. В последний раз её увидит, на прощанье нацелует в охотку – и точка!
Он встал и подошел к кровати.
– Ты меня прости, Сашок, постарайся, – попросил Павел тихо. – Я больше к ней не пойду, никогда. Клянусь! Будем жить по-прежнему. Вы для меня дороже всего на свете.
Саша не отвечала, но он слышал её неровное дыхание. – Пустишь? – спросил Павел с надеждой.
Саша опять не ответила, но подвинулась, и он осторожно лег рядом. Теперь нужно было ещё найти силы ее обнять. Он только повернулся, как она обхватила его за шею тонкими руками и зарыдала так горько, что у Паши защемило в груди: она-то чем виновата? Пожалев, он стал целовать её и любить, совсем как раньше.
Утром он застал жену на летней кухне со сковородой яични, которую с нетерпением ожидала прибранная и причесанная детвора. У Саши от ночных слез лицо опухло и глаза превратились в щёлки. Красивее от этого она, конечно, не стала, но неприятия, которое Павел испытывал все месяцы, пока ходил к Фире, он больше не чувствовал.
Умиротворенная Саша подробно рассказала подруге о примирении.
– И ты ему, кобелю, веришь? – ахнула Вероника. – Верю. – Ну, и дура.
– Сама дура, – ответила Саша.
Дни и ночи супругов Казановских стали похожими на прежние, а может, действительно, были прежними. Саша повеселела, исчезли черные круги под глазами. Вместе они взялись за запущенные хозяйственные дела, которые отнимали всё время, поэтому, наверное, Паша никак не мог улучить удобный момент для последнего свидания с Фирой. Наконец, жена, придя с работы, сообщила:
– Санаторная машина едет на ночь в Рыбачье за ставридой. Шофёр знакомый, берёт нас с собой. Рыбаки оптом дешево отдадут, у них с нашей администрацией договор. Себе сколько хочешь наберём – и посолить, и заморозить.
Паша услышал стук собственного сердца. Он прикинул: до Рыбачьего восемьдесят километров плохой дороги, скорость небольшая. На месте пока загрузятся, да поболтают, ухи поедят, крабов, что в рыбацкие сети намертво вцепляются, в общем, вернутся с рассветом, не раньше. Значит, вся ночь в его распоряжении.
– Я договорился пассажира к последнему рейсу в аэропорт везти, – соврал Паша, холодея от мысли, что Саша заподозрит обман. – Но ты поезжай, нельзя упускать такой случай. – И добавил, почти ненавидя себя: – Дети рыбу любят.
Павел давно не был у Фиры и принуждал себя не думать о ней. Но пока шел по дорожке к общежитию, тело его вдруг оживилось воспоминаниями, а ноги ослабели. В комнате горел свет и маячила мужская голова. Павел опешил: ну, Фира, ну, штучка, месяц не виделись, а она уже себе хахаля завела? Он тихонько свистнул. Фира тут же высунулась в окно, потом выбежала наружу. Лицо у неё сияло.
– Сын в отпуск приехал!
Она нежно засмеялась и прильнула к Павлу, а он схватил её и стал целовать так крепко, что она даже пискнула:
– Ой, задушишь! Что случилось? Я уж так соскучилась, прямо в груди печёт.
А Павел всё не мог от неё оторваться. Любовь разрывала ему сердце. С трудом вспомнив, зачем явился, сказал задыхаясь:
– Разговор есть. Едем ко мне. Жена на ночь подалась в Рыбачье за ставридой.
– Для разговоров далеко ходить не надо. – Фира отстранилась на вытянутую руку. – С чем явился?
– Беда, – лицо у Павла исказилось. – Пришло время нам свидеться в последний раз.
