– А если жена не досчитается, не отобьет баки-то?
Павел ответил глухо:
– Жена ничего знать не должна, иначе – конец. Ты думаешь, я от большой прыти порой не через дверь, а через окно от тебя ухожу?
– Прям, Штирлиц! Кончику-то всё равно быть.
Любовник насупился. Он уже начал чувствовать неудобство своей новой жизни, где приходилось врать и изворачиваться. Это утомляло, Павел сделался раздражительным, ругался с конкурентами, постоянно злился на жену, старшему сыну за пустячную провинность залепил подзатыльник, чего раньше себе не позволял: дети – святое. Всё это выбивало из колеи.
Жизнь Павла, как худой корабль, терял привычную остойчивость, и стала лезть ему в голову крамольная мысль – бросить любовницу. У Фиры до него мужиков было пруд пруди, это ж ясно, и не один не задержался. А он, как увидит ее, – в глазах темно, сладкая горячая волна поднимается к самому горлу. И хоть стреляй, не оторвать его от этой женщины.
Так и продолжал он ходить к ней по-воровски, забирая время у работы и детей. Мучился, маялся, томился, похудел даже, но как ни вертел в голове своё дело так и этак – не получалось, не складывалось, топорщилось. Понимать – всё понимал, да сделать с собой ничего не мог. От этого однажды стало Паше так страшно, что он взмолился:
– Если любишь меня – уезжай, Христом Богом прошу. Я тебе денег сколько надо дам.
– Ещё чего! – фыркнула Фира. – Допустим, люблю, но жизнь свою корёжить не собираюсь. Сам уезжай, коли такой слабонервный.
Паша аж зубами заскрипел: куда он уедет – от родительских могил, от детей, от хозяйства.
И вдруг, как озарение пришло: вспомнил лицо мужика, что косил траву на лужайке. Каждую морщиночку увидел, будто вчера это было, а случилось два года назад.
Поехали как-то на майские праздники всей семьёй в горы, выбрали хорошее местечко: и ручей, и полянка, и лесок рядом. Все свежестью дышит, ни пыли ещё не набралось, ни туристы красоту ногами повытоптать не успели. Саша одеяло расстелила, на полотенце в клетку еду разложила, квасок достала. Мальчики на лужайке в мяч играют, Глаша в коляске спит. Тишина. Только вдали, у края леса, мужичонка в кепаре засаленном траву косит. Ровно, красиво машет. Ну и пусть. Он работает, мы отдыхаем, друг на друга не смотрим, подумал Павел.
Час прошел, мужик с косой приближаться стал, виден уже пот на шее и темное влажное пятно на линялой майке. Паша и крикни:
– Эй, косарь, иди выпей с нами!
Мужичок остановился, травы сорвал, лезвие вытер и тоже крикнул: – Я в жару да на работе не пью!
Павел громко засмеялся:
– Так ты чо, отец, думаешь, я тебя водярой угощаю? Я ж на машине, видишь, да с детьми. Кваску иди попробуй.
Мужик подошел, сел на корточки возле одеяла, кружку пенистого домашнего кваса с изюмом жадно выпил. На предложение закусить взял чуток хлеба и кружок жирной, с чесночным духом, краковской полукопченой, жевал аккуратно, тщательно и всё на Пашу с Сашей смотрел. Лицо приветливое, от многолетнего пребывания на солнце, золотисто-коричневое, как кожа у копченой барабули.
– Спасибо, добрые люди, – поблагодарил мужичок. – Можно я вам что-то скажу? Не рассердитесь?
Павел удивился: говори, мол, а Саша даже привстала и засмеялась, она вообще в тот день как никогда смешливая была.
Сощурил мужичишка голубые глаза и произнес с грустью:
– Порча на тебе, мил человек. И на тебе, женщина.
Саша фыркнула и опять на одеяло улеглась, а Павел спросил шутливо, потому что тоже ни в какие сглазы не верил:
– Ну и что ж нам теперь делать?
– Снимать порчу надо.
– Вот ты и сними.
Косарь покачал головой:
– Я – нет. Увидеть могу, а снять – силы не имею, врать не буду. В селе Каштаны ворожея живёт, та умеет.
Снова посмеялись Паша с Сашей, и забыли про ту встречу.
И вот теперь Павел, не раздумывая, завёл свой драндулет и поехал в горное село. Ему указали на старуху, сидящую в тени фигового дерева. С сомнением глядел он на нечесаную, неприбранную бабку, запросившую полтинник вперёд. Но уж коли приехал, надо попробовать, пятьдесят рублей по нынешним временам не деньги.
Старуха привела Пашу в неожиданно чистую избу, выставила из горницы черноглазую молодайку и, кряхтя, уселась за стол. Свечу зажгла, чашку с водой поставила, крутила, мудрила, на дно смотрела, за руку Павла держала. Спросила угрюмо:
– Про меня от кого узнал?
– Мужик в кепке, глаза голубые, как зовут не спрашивал.
– Что ж сразу не пришел? Года два небось прошло?
– Точно, – изумился Паша.
– Поздно, – вздохнула ворожея и произнесла непонятное: –
