Ей отвели комнату в мезонине, рядом с кабинетом хозяина, чтобы им было удобнее работать. Клава только хмыкнула.
Вечером семейство собралось на террасе. Вагин надел пестрый заграничный галстук, увидев который Клава ухмыльнулась Секретарша, спускаясь с верхнего этажа, долго долбила крутые деревянные ступени модными шпильками, что напоминало чеховский спектакль, где обитатели дачи перед отъездом заколачивали ставни.
Пришла соседка Варвара, жена знаменитого поэта, сообщить о предстоящем отключении в поселке горячей воды. Сам Чекрыгин, грузный мужчина средних лет с плоским бабьим лицом и хитрыми крестьянскими глазками, совершенно случайно, если случайности вообще бывают случайными, тоже забрел к Вагиным. Накануне жена предусмотрительно выгребла из его карманов всю наличность, и теперь он искал, где бы опохмелиться. Обнаружив за столом свою супругу, хотел было ретироваться, но Дора Михайловна испытывала влечение к гостям и не позволила, собственной рукой расчистив дьяволу площадку для козней.
К чаю Клавдия испекла яблочный пай, как всегда потрясающе вкусный, а главное большой, и все усердно работали челюстями, щедро нахваливая кулинарку. Та радостно восклицала:
– Ешьте, ешьте, завтра ещё наготовлю!
– Завтра, – задумчиво повторила Дора Михайловна. – До завтра ещё надо дожить. Каждому грешнику обещано прощение, но никому не обещан завтрашний день.
Занятые вкусной едой, собравшиеся за столом не обратили на эти слова внимания, только Глеб Матвеевич нахмурил кустистые брови и сказал:
– Какие-то ты сегодня странные сентенции выдаёшь, будто кто за язык тянет.
– Да, действительно, – легко согласилась жена, положила себе на тарелку большой кусок печива и вздохнула: – Почему всё время хочется того, чего нельзя?
Варвара принялась рассказывать сон, она вообще любила поговорить, но свои сны ценила особенно и называла вещими. Дора собралась слушать и вдруг отключилась, вспомнила, что нынче ночью ей тоже привиделось загадочное: сельская дорога, с обеих сторон тополя до небес, она идёт по дороге давно, привычно легко, но неожиданно воздух сделался таким твёрдым, что двигаться и дышать стало невозможно. Единственное спасение – подняться вверх, но летать она не умеет, поэтому просыпается. Между тем соседка закончила рассказ словами:
– Поэтому с утра меня преследует чувство потери. Так что, дорогая Дора Михайловна, переходя улицу, внимательнее смотрите по сторонам!
Не зная, о чём речь, хозяйка приятно улыбнулась и кивнула головой. Воспитанная в советском атеизме, она была далека от мистики, но к чужим слабостям, как и к собственным, относилась снисходительно.
Когда гости ушли, Дора сказала мужу:
– Бери пример с Чекрыгина – сборник за сборником издаёт, а тебе всё некогда, так и писать разучишься. Последняя книжка рассказов когда вышла? Пять лет назад. Что должно случиться, чтобы ты стряхнул с себя пыль и взялся за стило – извержение вулкана, революция или смерть кого-то из дорогих людей?
– Какая смерть, Дора, что ты несёшь! – недоуменно воскликнул руководитель писательского союза. Жена смутилась:
– Да это я так. Сама не знаю. Тоска какая-то.
– Странно. Ты всегда умела радоваться. А если рассуждать о творчестве, жизнь не так уж несовершенна, как принято считать. Подобные мне типажи не случайно вписаны в геометрию пространства. Представь, что всякий может писать стихи, ну, не как Пушкин, а хотя бы как Кушнер или Ахмадулина, или музыку сочинять, как Прокофьев. Ужас! Чтобы выглядеть неординарным, нужен ординарный фон.
– Ах, Глеб Матвеевич, не лукавьте! – с пафосом возразила секретарша. – Ваш талант важнее многих других, а выдающиеся сочинения ещё впереди.
Хозяин криво улыбнулся. Дора Михайловна про себя посочувствовала мужу: с какими только идиотками приходиться работать. Отчего терпит, непонятно. Сестрица тоже без мозгов, а умничает. И всех надо гладить по шерсти. Вздохнула:
– Клава, чаю налей. Ложку, как всегда, не забудь. Чего так пить хочется? И голова разболелась. Всю ночь эта брехливая шавка, которую ты подкармливаешь, спать мешала.
– Корки хлеба бедному животному пожалела! И вообще, собачка тихая, гавкают соседские псы, которых хозяева кормят от пуза.
– Выходит я вру? Наглая ты, Клава, вместо
– Наглая?! Я бы тебе сказанула – навсегда забудешь веселое житьё, да брата жалко.
За столом воцарилась мёртвая тишина. Вагин не ожидая предательства от близкого человека, испугался и, обращаясь к жене, опрометчиво выпалил:
– Да что ты слушаешь эту деревенскую дуру!
– Ах, так? Я же ещё и дура?! – рассвирепела сестра. – Как шкоды твои покрывать, так умная, а теперь враз поглупела!
Сердце Доры Михайловны забилось часто и противно.
– Какие шкоды?! Клавдия, говори как есть!
– Ишь, правды захотела! Да ты ею подавишься! – не выдержав оскорблений, злорадно выкрикнула золовка.
Дора Михайловна оторопела.
– Не ори. Что это значит?
– А то, что благоверный твой каждую зиму со своей секретуткой сюда наезжает. А ты уши развесила. Любовники они, вот что. Видно, ты ему опостылела! – со вкусом завершила свой донос Клава.
