Белая земля неслась навстречу пассажирскому лайнеру. Огромный самолет держали в руках командир и второй пилот. Вибрирующая машина коснулась земли, переднее колесо опустилось, они выровняли и почувствовали, что коснулись поля основными шасси, в момент касания включили реверс работающего двигателя. Штурвалы дрожали в крепких руках пилотов, словно их било током высокого напряжения. «Тормозить нельзя, — подумал Кузьменко, — колеса зароются в грунт. Пусть катятся. Впереди гладко». 1200 метров колеи — след прильнувшего к земле самолета был ровным, как настоящая аэродромная полоса. Они остановились. Выключили двигатель, реверс. Синягин открыл форточку кабины. Давление сработало нормально.
Кузьменко распустил узел галстука и сказал механику Оганесяну: «Посмотри, как пассажиры».
Оганесян вышел в салон. Навстречу в кабину шел штурман Торгашев. Он тер щетку узких светлых усов и улыбался: все в порядке.
Синягин и Оганесян первыми спустились на землю. Осмотрели самолет — ни царапины. Машина стояла среди белого поля. Было тихо, как в пустыне. Шел снег. Синягин посмотрел на близкую дорогу и увидел, что по ней бегут машины. Ни одна не останавливалась. Наконец затормозили две. Командир сказал сверху Синягину: «Добирайся до поселка, доложи в аэропорт о посадке».
Синягин подошел к грузовику. Шофер спросил:
— Что за самолет?
— «ТУ-134А», — ответил Синягин. — Прилетели к вам на химработы.
И они засмеялись.
— Отвезите меня в совхоз, — сказал Синягин.
Они приехали в поселок. Синягин зашел на почту.
— Мне срочно нужно связаться с аэропортом Минводы, — сказал Синягин и снял шапку с крабом.
Телефонистка соединила Синягина с диспетчером отдела перевозок. «Самолет «ТУ-134А», бортовой номер 65668, совершил благополучную посадку на поле совхоза «Ульяновский», — проговорил Синягин. — Пассажиры и машина невредимы».
В аэропорту Минвод информация Синягина разжала тиски ожидания, отпустила сердца людей, замерших у экрана посадочного локатора, у телефонных аппаратов, у раций. Информация привела в движение все механизмы наземных служб. В район посадки выехали специальные машины и десятки людей, ожидавших сигнала.
Синягин пошел к конторе совхоза. Навстречу вышел грузный человек.
— Вы с самолета? — спросил человек.
— Да, — ответил Синягин. — Мы сели в трех километрах отсюда.
— Я директор совхоза, — сказал человек. — Моя фамилия Бринк. Я хотел ехать вас искать в другую сторону. Нас предупредили.
— Все в порядке, — сказал Синягин.
— Какая нужна помощь? — спросил Бринк.
— Нужны автобусы, — ответил Синягин. — Холодно. В самолете много детей. Есть грудные.
— Понятно, — сказал Бринк. — Сейчас снимем школьный.
Они вернулись в контору. Бринк позвонил по телефону и кому-то сказал:
— Заправьте еще один автобус. — И назвал номер.
Потом отдал последние распоряжения: натопить гостиницу и приготовить еду.
Они приехали к самолету. Бортпроводники Нехорошева и Кюрчан поддерживали пассажиров, спускающихся по аварийному трапу на землю. Большинство уже стояли у самолета. Нина и Юрий разобрали багаж и раздали пассажирам. Мужчины курили и оживленно разговаривали. Командир Кузьменко был в плотном окружении. Все просили его адрес. «Мы будем поздравлять вас с праздником», — говорили многие.
— Спасибо, — отвечал Кузьменко и смущенно улыбался. «Как же мне выбраться из кольца?» — соображал он.
Автобусы с пассажирами вышли на дорогу и направились в сторону Минеральных Вод.
К самолету примчалась первая машина аэропорта с радиостанцией.
— Вижу самолет, — передавал радист.
Командир авиапредприятия Тырышкин вышел из машины у «ТУ-134», посмотрел на членов экипажа, стоящих у шасси, и сказал:
— Я готов целовать землю, на которую вы сели.
Основная сложность заключалась в том, что жесткий трос, натянувшись под огромным весом, мог соскользнуть и зацепить взрыватель. Это приведет в действие застывший на десятки лет часовой механизм… Каждый отсчет секунды будет неумолимо приближать взрыв чудовищной силы.
В наше сложное время существует много опасных и трудных профессий. Но есть среди них профессии беспредельно опасные и безгранично трудные — когда человек рискует жизнью. И не просто рискует, а каждый раз, когда обстоятельства требуют исполнения профессионального долга, он ставит свою жизнь на последнюю грань, за которой уже не бывает ни риска, ни надежды…
Во время войны профессия была у всех одна — быть бойцом. Когда война окончилась, жизнь потребовала мирных специальностей. Но не все были отпущены к мирным делам. Ни одна война не оканчивается в один день. Долгие ночи бывших фронтовиков до сих пор ничем не защищены от близких взрывов и стонов раненых товарищей. О войне напоминают и памятники. Война живет в профессиях, порожденных ее последствиями.
