Диспетчер РДП Сумин попрощался с экипажем и передал борт старшему диспетчеру подхода Дундукову (бывший военный летчик, рассудительный, толковый специалист). Диспетчер связался со штурманом «ТУ».
— Проверьте потребление электричества, — тихо сказал он. — Проверяйте постоянно. Утечка недопустима. — Через несколько секунд: — Сядете нормально, порт готов.
«У них еще есть вспомогательное силовое устройство (ВСУ), — подумал диспетчер. — Они в крайнем случае смогут запустить его. Но экономить надо».
За окном РДП шел снег. «Как всегда, — подумал диспетчер. — Когда никому не нужно, чтобы снег шел, он идет». И послал последние команды на борт.
С помощью наземных средств борт был введен в створ полосы со снижением до 1800 метров.
Диспетчер круга Сидоренко принял самолет на свой локатор от диспетчера подхода и услышал просьбу невидимого штурмана: «Курсовая не работает, ведите нас по локатору. Командами».
Сидоренко удобнее уселся на стуле и почти в ту же секунду почувствовал себя в кабине далекого самолета, идущего к земле (бывший пилот, командир «ТУ-124»).
— Вас понял, — сказал он и кивнул молодому коллеге, диспетчеру Можджеру: — Дублируй команды по всем каналам.
С гор шел снежный заряд. Руководитель полетов Парфейников (бывший летчик ВВС, диспетчер первого класса, отличник Аэрофлота) пересек на машине летное поле, лично проверил состояние полосы, приехал на КДП, отдал распоряжение о приведении в состояние готовности всех аварийно-спасательных служб и средств, озабоченно выслушал метеосводку. Бросил взгляд за окно и убедился: совпадение полное.
— Обстановка на борту? — спросил он у диспетчера круга.
— Идут по командам, — ответил диспетчер. — Все спокойно, команды выполняются точно. К первому развороту имели тысячу двести метров. По схеме.
Парфейников сел рядом с Сидоренко. В 8.29 Сидоренко послал на борт команду занимать 600 метров. В то же время командир экипажа Кузьменко сказал механику:
— Запускай ВСУ.
Механик Оганесян (сухощавый, застенчивый, грустные, добрые глаза) ответил:
— Понял.
Загорелась лампочка: отказ ВСУ. Автоматически сработала первая очередь противопожарной системы.
— Командир, — сказал Оганесян с легким удивлением, искрой мелькнувшим среди сложных ощущений, вызванных обстановкой полета, — командир, отказ.
Штурман Торгашев (одинокий в своем отсеке, старше всех в экипаже, вежливый даже в докладах) принимал команды диспетчера круга и смотрел на землю, но просветы находил с трудом. В районе третьего круга горизонтальная видимость стала почти минимальной.
В 8.37 диспетчер послал в эфир команду: третий разворот! На высоте 600 метров самолет пошел на выполнение третьего разворота. Диспетчер подумал: теперь наступает трудное дело — вывести борт на посадочную прямую.
Они услышали доклад штурмана самолета, выполнили третий разворот.
Руководитель полетов доложил по селектору командиру авиапредприятия: борт пошел на четвертый разворот. Командир Тырышкин посмотрел на часы, взглянул в окно, скользнул глазами по заснеженной полосе и подумал: неудачное начало дня. Но главное — удачная посадка. Сейчас «ТУ» появится на полосе.
Штурман самолета Торгашев после слов «выполнен третий разворот» посмотрел на вольтметр и увидел цифру 19. Аккумулятор сел. Его слова о третьем развороте были последними словами, услышанными на земле. Земля, с ее спокойными голосами-командами, с людьми, по цепочке подключающимися к их трудному полету, также замолчала. Сильные радиоволны доносили ее слова до борта, но они разбивались о борт, летели мимо. Механизм радиостанции омертвел.
Второй пилот (37 лет, служил в морской авиации, прошел школу сложных ЧП, сильный, надежный человек) сжал ладони на толстых рогах штурвала и спокойно ответил командиру:
— Вижу.
Авиагоризонт был единственным прибором, позволяющим экипажу определять свое пространственное положение в облаках, при отсутствии видимости. Теперь его нет. Техника отказала. Остались люди. Они шли на юг, на точку четвертого разворота, в сторону гор. И должны были справиться с главной задачей: уйти с курса 210.
Штурману Торгашеву на глаза попался бесполезный при развороте магнитный компас. Как всегда в таких случаях, в глаза лезут ненужные предметы и приборы. А ему был нужен клочок земли, чтобы зацепиться за землю глазами и понять, в какой они точке пространства и как им уйти из района аэродрома, района гор. Но земля была закрыта снежным зарядом. Самолет с ревом шел сквозь легкое белое месиво. Глаза жгла белая мгла, плотная, как близкие горы. Горы были за каждой снежинкой.
— Уходим вправо, — сказал командир экипажа Кузьменко.
Диспетчер круга Сидоренко и руководитель полетов Парфейников переждали время подхода самолета к точке четвертого разворота. Стрелки часов словно примерзли к контрольным делениям. А потом стали четко отсчитывать пустые секунды, дольше которых ничего не бывает, — секунды, когда молчат те, кто в беде.
