А потом тиф напал. Вошебойку поставили, и стали всех поголовно под тиф гнать. У иного прострел или рюматизмы, а его, раба божьего, в тифозную. И получается большой человеческий перерасход, «отходы большие», как это в ведомости фершал писал. А он, прах его возьми, жох, ирод! Ему скоро срок кончался. А отсюда выйдет, его мигом на войну загребут. Так он чего решил, супостат-изверг, — схлопотать себе новый срок. Здоровых людей в тифозные бараки загонял. Большие сотни погубил. До того дошло, человека качает, как тростинку на ветру, от слабости, вот-вот с ног свалится. А в околодок показаться не смеет. Ну, фершалу срок прибавили, как он желал. А только просчитался, козява. Мы ему темную устроили, мешком ночью накрыли… он к утру и остыл. Да. Болел народ с голоду, скажу тебе, страшно. А кормили сырым ячменем. Зерно известное, волосатое, колючее, все кишки изрежет, наскрозь с кровью пройдет. А иные мастаки, которые изловчатся, помоют зерно в дождевой воде, посушат и продают на сторону. Больных — половина арестантов. В околодок и носа не кажут, да и куда их столько… Какой-нибудь доходяга лежит в бараке на соломе, что проглотит, то зараз из него обратным местом и пойдет. Вонище — не продыхнуть. Тут новый фершал чего придумал, язви его в душу. Совать велел больному под нары вроде, понимаешь, противень с негашеной известью. А в нарах дырка как раз под задом у него, он натурально в противень и валит. Лежишь, скажу тебе, такой дух вокруг гуляет, ровно ты в нужнике. Мыслимо ли жить? Я так полагаю, начальству желательно было, чтоб перемер народ. При моей силе мне труднее, много жрать горазд, всегда голодный ходил. Ну, тому поможешь, другому урок сделаешь, — глядишь, общими силами тебе пайку подкинули. Однако начальство этим пользовалось, восхотело меня в живца произвести, в доносчики. Только я этого страсть как не люблю. «Непригоден, говорю, к такому делу, душа мучительства не терпит». Ну и сослали меня за строптивость нрава на отшиб. Это место такое. Болотная низина. Зимой бураны, летом мошкара. От нее черным-черно, солнцу не пробиться. Оттуда редко кто возвернется. А вернется — ниже травы тише воды.
И вот прислали к нам человека. С виду обыкновенный, даже телом щуплый, а душевная сила в нем такая — распни его, а он воскреснет. За ним и молва пришла: достойный, дескать, перед богом и людьми. Крепко его народ полюбил. Совет кому подать, за слабого заступиться, с начальством поговорить — завсегда Александр Иванович. А запоет «Замучен тяжелой неволей» — слезами изойдешь.
Доставалось ему от начальства, а Садилов — тот на него и вовсе вызверился, что тигра лютая. «Не смеешь, — кричит, — петь, кол тебе в глотку!». — «С песней, — отвечает Александр Иваныч, — легше, дорога не так крута. Ослабли люди, в гору кое-как идут, а с горы — ноги не держат». Да разве Садилов-зверь чего поймет? «Я, — кричит, — тебе песню обратно в глотку вгоню, ты ею у меня подавишься».
Стал он посылать его на самые тяжелые работы. А Александру Иванычу это не положено, он голодовку объявил. «Нет, говорит, такого вашего права борца народного тиранить и изголяться над ним». А Садилов злобствует, Аристарх Феофаныч: «Антихрист, — кричит, — кол тебе в глотку! Плетьми запорю. В карцере сгною».
Дни зимой короткие, ночи длинные, а каторга есть каторга. Корчевали мы пни с утра до ночи, при луне и при сиянье радужном. Земля каменная — никакая кирка не берет, рвут ее динамитом. А мы голые, голодные, несчастные… господи твоя воля, день прошел, пятерых недосчитались. Даже песню сложили:
Кончилась полярная ночь. Деревья почернели — к оттепели примета. Да в коленке мозжит. Солнышко выглянуло, мы и повеселели… Может, и не сдохнем, раз до весны дотянули. Осталось-то нас с полсотни. Все кашляют, дрожат, согреться не могут… доконали нас, из последних силенок живем. А Садилов-зверюга ярится, свирепствует. И такая на меня напала злоба, — взял бы его за глотку, чтоб язык выкатил. Чую, сам погибну, а изведу его. Плоты мы в те поры сплавляли. Работа не больно марьяжная, оступился — каюк, бревнами тебя и накроет. Вот и случилось — Садилова бревном задело и в воду сковырнуло. «Ну, думаю, услыхал господь бог наши моления». Смотрим, всплывает, иуда. Эка промазало. Я тогда оступился нечаянно, его бревном опять и накрыло. Меня самого едва-едва выловил Александр Иваныч, два раза нырял, а Садилова так и не нашли, — должно, унесло, проклятого, под горюч-камень.
«Эх, Филимон, — сказал мне опосля Александр Иваныч, — погорячился ты зря. Потому мертвый Садилов теперь страшней живого. А нам с тобой и вовсе теперь будет крышка. Скажут — с умыслом утопили мы его…» Ровно в воду смотрел. Снарядили было следствие, да только ушли мы с Александр Иванычем… не стали дожидаться намыленной веревки.