Хунн слушал, переминаясь на кривых ногах. Явно обрадовался, когда князь Доброгаст велел одарить его лично, «посланника славного вождя Баламбера». Дали хунну добрую железную уздечку, настоящий сарматский лук и полтора десятка стрел с железными наконечниками. Вождю Баламберу князь Доброгаст передал шапку серебра, красивый римский шлем, несколько длинных мечей.
– Меня послали все это передать лично и своими глазами убедиться в существовании нового большого племени на границе с владениями Божа, выяснить количество конников и степень их угрозы для антов, – сказал Идарий.
Константин Германик с любопытством выслушал перевод Люта-Василиуса. Нечто в задании Идария показалось ему знакомым.
– Что же ты остановился, продолжай, – предложил он анту.
Тот согласно кивнул и стал рассказывать дальше.
Ехали они с конниками достаточно долго, достигнув берегов соленого озера Меотиды. Уже на полпути им встречались большие группы хуннов, кочевавших по степи в повозках, набитых женщинами и вопящими детьми. Все были голодны, очень голодны.
Место стоянки кочевья выявить было нетрудно по громадной черной проплешине в зеленом степном разнотравье. Лошади съедали траву, дети пожирали кузнечиков.
Селений или укрепленных городищ у хуннов просто не существовало. Повозок было или много, или очень много. Там, где стояло кочевье Баламбера, их оказалось несметное количество.
Самого главного хунна Идар так и не увидел. Кажется, он ушел на войну с сарматами. Скорее всего, дары от князя Доброгаста просто присвоили себе сопровождавшие его конники.
– Остался я один-одиношенек посреди громадного лагеря из кибиток, – поведал Идарий. – Серебряные монеты, зашитые в пояс, ночью украли вместе с поясом, увели и лошадь. От голодной смерти спасся только тем, что познакомился с чернобородым плотником-иудеем. Хунны пленили его во время набега на готское поселение и оставили в живых только потому, что им постоянно нужно было чинить свои кибитки да длинные телеги. А так они пленных не брали, – заметил Идарий. – Даже женщин. Натешатся и зарежут.
Далее Идар рассказал, как провел с хуннами «одно лето и две зимы». По его наблюдениям, народу все прибывало, как будто неведомый колдун, объевшись несвежего мяса, изрыгал из-за Меотийского болота все новые и новые роды и племена народа хунна.
Понтийские степи уже не в состоянии их прокормить.
Хунны с малолетства приучены ездить верхом. Мужчины едят на лошади; уткнувшись в гриву, спят на лошади; облегчаются, не сходя с лошади. Только для того чтобы совокупиться с женщиной, хунны забираются внутрь кибитки. Когда ребенок подрастает, ему ранят шею и подбородок, чтобы со временем не выросла борода. Гунны считают, что обезображенное лицо устрашает врага.
Идарий, чтобы не выделяться, брил лицо каждый день. Иначе могли заколоть, не сходя с седла.
Пока он жил среди хуннов, видел, как народ постепенно вооружается. На смену слабым охотничьим лукам пришли мощные, дальнобойные. Что-то взяли у сарматов, что-то позаимствовали у готов. Вместо заостренных палок хунны обзавелись настоящими копьями, пусть не всегда с железными наконечниками, но обязательно с костяными. У каждого всадника к седлу приторочена веревка, которую он приучен ловко бросать, набрасывая петлю на врага или пытаясь стеснить его в движениях.
Практически все конники не защищены броней, поэтому потери несут страшные. Когда хоронят своих, насыпают большой курган, на нем поедают пищу, пьют мед по антскому обычаю. Называется эта тризна особым словом – страва.
Когда хуннов атакует сильный противник, они выставляют повозки, образуя круг, изнутри которого обороняются. Укрепления штурмовать не умеют, обходят их стороной. Также не приучены к длительной осаде. Страдая от голода больше, чем осажденные, предпочитают искать более легкую добычу.
– Жестоки до крайности, – закончил Идарий свое повествование о хуннах. – Грабеж – в радость; крик жертвы – что иному песня; украшение на гриве лошади – человеческая кожа, содранная с черепа.
Я ушел от кочевников, как только раздобыл коня, а мужчины перепились и уснули после погребальной стравы.
Идарий замолчал. Пораженный его рассказом, молчал и Константин Германик. Да и что тут скажешь, о чем спросишь?!
В этот момент вернулся Эллий Аттик. Вид у него был виновато-удрученный.
– Сделка состоялась? Мы может плыть дальше? – не понял Константин Германик.
– Если бы так, трибун, – уныло ответил грек. – Князь Доброгаст запросил слишком много: и за возможность передвигаться по его территории, и за провизию, поэтому я не осмелился принимать решение без тебя.
– Сколько? – коротко осведомился римский офицер.
– За каждого второго солдата по одному золотому, – с драматической интонацией сообщил Аттик. – А за фунт свинины серебра больше, чем за целую свинью.
Трибун быстро посчитал в уме.
– Свинину возьмем только для пса. Обойдемся рыбой, нам не впервой. А за солдат заплатим, сколько их там у нас…
– В том то и дело, – вздохнул грек. – Князь Доброгаст настаивает, чтобы по одному золотому денарию мы заплатили за каждого второго
