«По сути, как сказал бы доктор Проктор, я обрела себя. Единственный вывод, который мы можем сделать, заключается в том, что мой двадцать первый день рождения оказал на меня большое влияние. Шестого мая я сидела в офисе, и внезапно все изменилось. Будто кто-то снял с меня цепи. Я всю жизнь натыкалась на глухую стену в попытках найти дверь, ведущую к психическому равновесию и, самое главное, – к освобождению. И вдруг – дверь передо мной. Доктор О’Брайен, я не могу передать, как это замечательно. Я годами резала себя, хотя и не хотела. Теперь мне незачем это делать. Я ранила близких, не желая этого. Теперь мне не нужно этого делать. Я была больна, но не хотела болеть. Мне больше не нужно быть больной. Доктор О’Брайен, я не буду делать то, чего не хочу… Внутри меня счастье. Да, я все еще тоскую, плачу, злюсь и хочу послать всех к чертям, но за всем этим скрывается счастье. Я только что нашла дверь. Хотя понимаю, что мне предстоит длинный путь».
В тот момент я даже не представляла, насколько длинным он окажется.
Мне говорили, что моя манера общения с доктором О’Брайеном похожа на то, как я разговариваю со своими пациентами. Так что можно сказать, что я мыслила как психотерапевт задолго до того, как им стала. Но в то время все происходило неосознанно.
В вечерней школе на уроках английского я познакомилась с Бобом. Он был полицейским, на несколько лет старше меня. Мы стали встречаться, и вскоре Боб признался мне в любви. Отношения были достаточно серьезными, и добропорядочная католичка рассталась со своей девственностью. Не сразу, конечно, – я заставила его подождать, потому что мне хотелось убедиться, что это осознанный шаг, а не импульсивная реакция на романтический момент. Мы встречались поздними вечерами из-за его безумного рабочего графика. По крайней мере Боб так говорил. Мы ходили на вечеринки, в кино, я познакомилась с его друзьями и посещала боксерские бои, сидя высоко на трибуне, пока Боб следил за порядком.
Постепенно эти отношения стали очень важными для меня. Боб был добрым, делал подарки и окружал меня заботой. Я впервые встретила такого внимательного и милого парня. Когда я уехала из дома христианской ассоциации, он помог с переездом, починил радиоприемник, перекрасил комод. Он часто дарил мне цветы и никогда не делал того, что было бы мне неприятно.
Боб был очень чутким. Я поделилась с ним своей историей и в ответ почувствовала поддержку, а не презрение. Он рассказал, что его бывшая жена сейчас находится в психиатрической больнице. Он понимал меня, как никто другой, возможно, из-за своей истории. Я любила его. Я ощущала абсолютно новое чувство заботы.
Родители знали о моих отношениях с Бобом, и мне казалось, что они рады за меня. На самом деле моя семья и друзья Боба знали то, чего не знала я, – Боб лгал мне.
Он был женат. И не разводился. Его жена никогда не была в психиатрической больнице, а сидела дома с детьми. Об этом мне рассказала Элин. Мои родители все знали, но молчали. Я была раздавлена. Позже Боб оставил статуэтку Девы Марии (или четки – я уже не помню) в моей машине с запиской, в которой просил прощения за обман.
Я думала, что обрела то, чего мучительно ждала годами, – любовь. Не то чтобы Боб не любил меня; я думаю, любил, но этого было недостаточно. Теперь мне нужно было выбрать между Бобом и католической церковью, осуждающей отношения с женатым мужчиной. Боб проиграл.
Как потом оказалось, он стал первым в длинной череде женатых мужчин, которых тянуло ко мне. Я не знаю почему. Как не знаю, почему я считала себя непривлекательной, ведь я нравилась многим. Я так и не смогла преодолеть этот комплекс.