Полицейские, не встретив сопротивления, стали довольно дружелюбными. Они признались, что обязаны отвезти меня в психиатрическую больницу Кук Каунти – ведь я сама просила о помощи, позвонив в кризисный центр. Говорили о какой-то процедуре. У меня замерло сердце, потому что я знала, куда попаду. Мне предстояло вернуться в мир «Томпсон II».
Медсестры встретили меня враждебно. Было два часа ночи, у меня раскалывалась голова, и хотелось спать. «Нет, нельзя ложиться, – рявкнула старшая медсестра, – тебя нужно осмотреть».
Начался кошмар в духе Кафки.
Чем сильнее я настаивала, что со мной все в порядке, тем больше медсестры склонялись к решению о моей госпитализации. Мне разрешили позвонить своему психиатру из Талсы. Думаю, он перебрал с виски в эту позднюю ночь и поэтому дал нелучший совет. Он сказал, что руководство больницы не имеет права держать меня против моей воли, я могу заявить, что немедленно ухожу, а если они попытаются меня остановить, я должна пригрозить, что подам в суд. Большая ошибка. Потом я позвонила брату Эрлу, но он сказал то же самое. Он пообещал помочь мне выбраться. На следующее утро кто-то из персонала подбодрил меня: «О, тебя завтра отпустят, не переживай!»
Я очень боялась потерять работу. Моя невестка Дариэль связалась с моим начальником и предупредила, что я подхватила грипп и скоро вернусь. Эрл делал все возможное, чтобы вытащить меня из больницы, но безуспешно. Папа тоже предпринял несколько вялых попыток, в том числе попросил помощи у заведующего кафедрой психиатрии медицинского университета. Никаких результатов. Каждый день проходил одинаково – обещание, надежда, отказ, отчаяние. И так целую неделю. Неделю кошмаров, которые знакомы только тем, кто лежал в психиатрической клинике.
Мрачная палата. Железные койки, прикрученные к полу огромной комнаты. Они стояли рядами, как в казарме. Днем зона с койками была отделена цветной лентой. Если кто-то пересекал эту ленту, чтобы сесть на кровать, медсестры уводили его в изолятор. Мы целый день должны были сидеть на деревянных лавках вдоль стен. Все выглядело до жути знакомым.
А еще еда. Меньше всего она была похожа на еду. Безвкусная жижа на тарелке – лучшее описание. Когда Эрл узнал, как ужасно нас кормят, он привез гамбургер. Но я не могла есть вкусный гамбургер, пока все остальные давятся помоями, поэтому с тех пор брат ежедневно привозил бургеры для всех. Эрл вспоминает это место как «грязное, пугающее, с безумными людьми». Сначала он считал, что для моего освобождения нужна лишь его подпись. Но, столкнувшись с бюрократией, он по-настоящему испугался и задумался: «Сможем ли мы когда-нибудь вытащить ее отсюда?»
В больнице я больше напоминала сиделку, чем пациентку. В палате лежала молодая женщина – скорее всего, с диагнозом «анорексия». Она безуспешно пыталась накормить себя из ложки, но каждый раз несъедобная жижа проливалась мимо рта. («Никаких гамбургеров для нее», – заявил персонал.) Я попросила разрешения помочь ей поесть, на что медсестра ответила: «Это бесполезно. Она просто не хочет есть».
У другой пациентки была шизофрения. Она жила в собственном мире. Ей было около семидесяти пяти, и она все время бредила, что отец скоро заберет ее домой. Я пыталась отвлечь ее играми, потому что медсестры угрожали запереть ее в изоляторе, если она не заткнется. Женщина вскакивала и кричала: «Подожди-ка минутку, мой папа сейчас придет, мой папа придет, придет!» Когда ее тащили в изолятор, одна из медсестер с сарказмом сказала: «Дорогая моя, твой папа в могиле. Он не придет».
Это было ужасно.
Вскоре персонал решил, что в моем лице встретился с некой загадкой, потому что я вела себя адекватно. В моем поведении не было странностей, я не проявляла сильных эмоций и спокойно отвечала на вопросы. Мне официально поставили диагноз «шизофрения». Психиатр решил, что, раз уравновешенный и рассудительный человек оказался в психиатрической клинике, он должен быть шизофреником.
Когда меня спрашивали, зачем я режу себя, я отвечала, что не знаю, и это было правдой. Иногда я не могла совладать с внутренним порывом. Меня поймут только те люди, которые прошли через что-то похожее. Больничный персонал был точно не из их числа.
Мои родители, чтобы помочь мне выбраться из клиники, наняли психиатра. «Ты напугала сотрудников больницы, когда пригрозила засудить их, – сказал он. – Они почувствовали себя загнанными в угол и решили доказать, что ты действительно психически больна. Если ты хочешь выбраться отсюда, тебе нужно признать, что ты нуждаешься в помощи, и согласиться на опеку ответственного взрослого. Ты пойдешь на это, Марша? В противном случае тебя могут положить в государственную клинику, и ты бессильна этому помешать. Ты ведь знаешь, что это означает». Я знала и потому отнеслась к угрозе серьезно. Если я буду сопротивляться, то с большой вероятностью никогда не выйду на свободу.