На словах «ЛевитААААн оставался одИИн…» звукооператор, добросовестно отрабатывая бутылку, задрал ползунок до предела, и зал дружно подпрыгнул в красных плюшевых креслах. Барабанщик вскочил со стула и стал лупить по барабанам, истошно и неслышно выкрикивая языческие заклинания. Гитарист пал на колени и, воздев гитару к небу, забился в экстазе. Солист, схватив микрофонную стойку, метался по сцене, а клавишные грозили сломаться на две половины под мощными ударами моей правой руки, одетой в обрезанную папину перчатку, проклепанную ножками от старых школьных портфелей, извлеченных с антресолей стенного шкафа. Левая рука моя в это время была дерзновенно воздета вверх в жесте «козы». Мы синхронно трясли лохматыми головами, а люди в зале синхронно моргали от каждого удара в малый барабан и подпрыгивали от удара в бочку.
«…Если кисть замирала в застое… – вопил наш солист. – И тогда среди многих картин вдруг рождалась „Над вечным покоем”…»
Короче, когда в конце песни после истошного гитарно-клавишного запила барабанщик в заключительном брейке сломал палочки, а солист затих в ультразвуковых высотах, на зал клуба целлюлозно-бумажного завода опустилась тишина, которая, наверное, была бы возможна на планете Земля, только если бы, не дай бог, случилась всемирная ядерная катастрофа. Тот самый «Вечный покой»…
Мы, я вам скажу, тоже были потрясены произведенным эффектом. Зал молчал. Нет, он не молчал. Зал оцепенел. После паузы, в которой происходило всеобщее осознание события, мы, не сговариваясь и истекая потом, двинулись за кулисы. Навстречу нам к зрителям вышел на одеревеневших ногах ведущий концерта и, не сумев справиться с форс-мажором, без изменений произнес написанный режиссером концерта текст:
И занавес закрылся, навсегда отделив «Голос разума» от благодарного зрителя. Навсегда, потому что, несмотря на угрозу о нашем возвращении, случайно прозвучавшую в словах ведущего, наш ансамбль больше никогда не выходил на сцену. «Голос разума» замолчал навсегда. Директор клуба повесил на двери нашего музыкального подвала амбарный замок и поклялся больше никогда-никогда, никого-никого не пускать в это страшное место.
Но дело было сделано. Ведь в зале, среди прочего населения, были и девчонки из моей школы. А знаете, что такое для девчонки дружить с музыкантом из рок-группы? Вот так-то. Занавес, как говорится, упал, а вот мой рейтинг взлетел к таким высотам, каких достигал только Гагарин, да и то всего раз в жизни.
На следующий день я получил сразу несколько записок с предложением дружбы. Три из восьмых классов, две от ровесниц и одну от девочки старше меня на год. Как вы думаете, кому я отдал предпочтение? Ну, конечно же, той, которая была старше. Это было невозможно… невозможно круто «ходить» с десятиклассницей. И я пошел. Правда, оказалось, что она не умеет целоваться, но это было делом поправимым. Зато она всегда бросалась разнимать дискотечную драку, если я в ней участвовал, а один раз даже подралась в женском туалете Дома культуры с девочкой, пригласившей меня на белый танец. Короче, я чувствовал, что любим. А любовь, знаете, окрыляет. Зовет к полету и не оставляет времени на скучную повседневность. В общем, к концу учебного года я прилетел с четким сознанием собственной независимости и тремя четверками за год. Все остальные оценки были тройками, а отметка за поведение балансировала на грани «неуда». И только благодаря надежде учителей на то, что это у меня временное помешательство, я получил тройку за поведение и перешел в следующий класс, оставив позади все достижения моей жизни, по версии родителей и педсовета. А именно: примерное поведение, отличную успеваемость, внеклассную активность и домашнюю усидчивость. Дальше все было только хуже. Но это история для следующей главы.
А в этой главе я бы хотел еще рассказать о своей встрече с братом, которую я запомнил на всю жизнь. Зимой брату за успехи на службе в Советской армии дали отпуск, и он приехал домой. Дали ему неделю. Три первых дня он планировал провести дома, а потом махнуть в Петрозаводск к однокурсникам и, естественно, к девушке, чтобы потом снова к нам вернуться и уже из дома вновь отправиться отдавать долг Родине.
Мы оба были в шоке от нашей встречи. Он – от моего вида, а я – тоже от моего вида. Я не ошибся. Мой брат обалдел, увидев перед собой вместо шарообразного шпингалета вполне сформировавшегося парубка. А я был шокирован, увидев, что я стал ростом с брата. Это наполнило мое и так раздутое эго еще парочкой атмосфер себялюбия.
