Тут важно рассказать о моих новых брюках. Брюки были сшиты в ателье и представляли собой образец самых модных штанов того сезона. Широкие, зауженные книзу, цвета хаки, они были увешаны большими и маленькими наружными карманами. Карманы были везде. Выше колена, ниже колена, на колене… Просто писк, короче. И брюки эти были совсем новенькие.
И вот эти всего один разок надетые и еще не услышавшие восхищенных возгласов моих ровесников штаны мой брат попросил у меня для поездки в Петрозаводск. Вы поняли, что теперь мы с братом были одного размера? Я предложил ему взять любые другие, мотивировав отказ понятным «самому надо». Шура заметил мне, что я жадничаю. Я ответил ему, что он не прав. Короче, слово за слово, и Александр Михайлович на какое-то мое малолетнее хамство отвесил мне подзатыльник. А вы уже знаете, что с некоторых пор физическое воздействие рождало во мне первобытную ярость. Поэтому я тут же отвесил ему ответ. Через секунду в гостиной бушевала буря. Это была настоящая драка. Драка двух мужиков. Как-то это случилось неожиданно даже для нас. И, конечно, для мамы, которая вбежала в комнату и с ужасом обнаружила братоубийственную схватку. «Остановитесь, дети!» – вскрикнула она, воздев руки с белым флагом. Это, конечно, был не флаг, а кухонное полотенце, но в тот момент, ей-богу, флаг флагом. Мама отчаянно взмахнула флагом, и брат остановился. А я не смог. Дело в том, что я, насмотревшийся фильмов с Брюсом Ли, за секунду до маминого крика с воплем «кийя» оторвался от земли, резко взмахнув ногой сорок пятого размера. Брат остановился, а я продолжил свой полет и, не в силах сдержать инерцию, подлетел вплотную к Шуре. Моя нога врезалась в его лицо, и брат удивленно отлетел к стене, разбрызгивая по сторонам кровь из разбитого носа. Ошарашенный, я, приземлившись, тут же поднял руки, как бы пытаясь извиниться и показать, что я не хотел, но было поздно. Брат взревел, как раненый медведь, и, ринувшись на меня, нанес мне сокрушительный удар снизу в подбородок. Апперкот. Так называется это в боксе. Апперкот был такой силы, что меня подбросило вверх, и я врезался в хрустальный колпак люстры, которая, по несчастью, оказалась прямо надо мной. Колпак раскололся и рухнул на пол. Впрочем, я рухнул раньше, оросив, в свою очередь, кровью из самопрокушенной губы и разбитого темечка фамильный ковер. Все это произошло за какие-то мгновения. Тут опомнилась мама и вступила в сражение, нанося по мне и брату массированные удары кухонным полотенцем.
Маме мы сдались сразу. Дальше были мамины слезы, от которых хотелось прокусить себе не только губу, но и вообще все части тела, до которых возможно дотянуться. Потом мы отмывались и давали маме обещание больше никогда так не делать. А она давала нам обещание ничего не говорить папе. Мы и правда больше так не делали. Ругаться ругались, хлопали, бывало, дверями, говорили разные слова… Но чтобы вот так, с «кийя» и апперкотами – больше не было.
И вообще, если честно, то прости меня, брат. Надо было отдать тебе штаны. Тебе были нужнее… Хочешь, приходи, попроси у меня любые брюки. Я тебе отдам. Правда, теперь они будут велики тебе. Время… Теперь твоя дочь дарит брюки моей. А еще они называют нас папами, а нашу маму – бабушкой. Странно это.
Время… А я его не чувствую. Ну и бог с ним. Пусть себе идет.
Бабушка Рива перестала ходить.
Наверное, это обычная бытовая история. Такое случается в тысячах семей. Но это была моя бабушка. И это значило, что я тоже должен за ней ухаживать. Это было главной проблемой для меня в тот момент. Звучит, наверное, очень неблагородно. Но из песни слова не выкинешь, а значит, надо его (это слово) сказать. Тем более что память такая неуправляемая штука – сует тебе под нос именно то, что хочется забыть.
Это было нелегкое время для нашей семьи. Бабушка перестала вставать с кровати, и за ней нужен был постоянный уход. Мы делили эти заботы с папой и мамой. Хотя, конечно, почти все делали папа имама. А я…
В общем, к этому времени мое стремление восполнить все пробелы отрочества разогнало меня до такой степени, что даже я сам не мог управлять собой, не говоря уже о моих родителях. Невозможно уследить, когда это начинается. То, что называют переходным возрастом. Представляете, мне пятнадцать, меня ждут девочки и компания таких же, как и я, юных питкярантцев, а тут баба Рива, которая все время зовет меня – то ей попить, то ее укрыть, то еще что… Я был обречен на эти дежурства и считал себя самым несчастным человеком во Вселенной. Наверное, это закономерно, что, не почувствовав боли, нельзя научиться сострадать, ничего не теряя, нельзя научиться ценить то, что имеешь.
