У бабушки Ривы были теплые шершавые ладони и коричневые очки. Она пекла пироги и покупала мне коржики. Стоит только захотеть, и время, разделившее «сегодня» и «тогда», исчезает. Вот она – передо мной: ее мягкий фланелевый халат и передник, пепельно-седые волосы, стянутые в узел на затылке, и походка уточкой. Баба Рива была частью, нет, не частью, а чем-то неотделимым от нашего дома и моего детства. Я не могу вспомнить ее голос. Но так хорошо помню ее теплые руки, как будто она отпустила мои пальцы мгновение назад. И от этого воспоминания становлюсь маленьким и счастливым.
Я сейчас вдруг подумал, что баба Рива никогда не повышала голос и не сердилась. Ни на меня, ни на брата, ни на наших родителей. Ни тогда, когда я, будучи четырехлетним увальнем, выливал на себя и на пол трехлитровый бидон только что купленного ею молока, ни тогда, когда, став пятнадцатилетним, я не торопился на голос, который доносился из ее комнаты. Из комнаты, которую мы до сих пор называем бабиной и из которой она уже не могла тогда выйти. Представляете, ни разу не повысить голос… Наверное, после той жизни, которую она прожила, баба Рива понимала, что просто жить – это уже большое счастье. А жить с родными людьми – подарок Бога.
А Бог, как говорится, волен как давать, так и забирать. Моя мама – дочка бабушки Ривы от второго брака. Ее первую семью расстреляли фашисты в 1942 году. Трех детей и мужа. И бабу Риву тоже расстреляли. Согнали всех евреев местечка к огромной яме и скосили из пулеметов. Она упала живая в эту яму вместе со своими мертвыми детьми, мужем, соседями и друзьями. Вместе со своим расстрелянным миром. А ночью выкарабкалась из-под горы мертвецов, выкопала раненую дочку, похоронила своих сыновей и мужа и ушла с девочкой на руках. Под утро дочка умерла. Бабушка ходила по деревням, пока не встретила в конце войны моего деда Ушера, жена и сын которого насмерть замерзли в том же сорок втором.
За смертью всегда идет жизнь. Жизнью, которая пришла к ним сразу после войны, была моя мама. Они знали, что такое жизнь.
Я помню, как бабушка, когда забирала меня из садика, говорила: «Пойдем домой, майн хаис». Это на идише – «моя радость». И мы шли и разговаривали о том, кем я стану, когда вырасту. Я говорил, что обязательно врачом, как папа. И брат тоже станет врачом. И мы вместе будем всех лечить. И ее, и бабу Клару и деда Давида. Бабушка смеялась и приговаривала: «Ну дай Бог, дай Бог, главное, чтоб ты был мне здоров». А потом, как вы уже знаете, мы пили чай с коржиками…
Баба Рива умерла в мае.
Это была первая потеря в моей жизни. Неосознанная мной потеря, которая росла вместе со мной.
Настоящее горе я чувствую только сейчас. Потому что мало что не отдал бы я, чтобы пить с бабой Ривой чай и макать в него коржики.
Мою дочь зовут Вера. Вера и Рива. Похоже. И глаза похожи. Я точно знаю, что моя бабушка бережет свою правнучку. Так сказать, контролирует из космоса.
Мой брат вернулся из армии. И мы в последний раз поехали с родителями в отпуск: в Крыжополь и Одессу. В последний раз, потому что время, как локомотив, понеслось вперед, скручивая страну в спиральную пружину, которой предстояло разорваться самой и разорвать на части великий Союз. В последний раз, потому что мои двоюродные братья уедут в Израиль. В последний раз, потому что дед уже продал дом в Крыжополе. Тот самый дом с зеленым баком, старым зеркалом, кроватью с шишечками, вязаными подушками, часами с боем и запахом пирожков с вишней. Тот самый дом со старым двором, столом на улице, с запахом преющих яблок и влажной земли. С голосами моего детства. С голосами детства моего отца и моих братьев.
Много лет спустя мы с папой и мамой приехали в Крыжополь, чтобы привести в порядок могилы. Мне было уже больше тридцати. Когда мы вышли из поезда, мне показалось, что состав пробил брешь во времени и привез нас в прошлое. За пятнадцать лет там ничего не изменилось. Менялись правительства, разваливались государства, а это местечко хранило свой знойный мир украинского лета. Та же пыльная дорога, те же сложенные из камня заборы, тот же запах… Только не было еврейской речи на улице. Раньше в любом уголке Крыжополя переплетались певучий украинский и ласковый идиш, а теперь дуэта не стало. Евреи уехали. Кроме тех, кто остался навсегда на старом еврейском кладбище.
Знаете, я, наверное, скажу странную вещь. Одно из самых моих любимых мест на планете – это старое еврейское кладбище в Крыжополе. Каждый год, пока мы ездили в Крыжополь, мы ходили с папой и мамой наводить порядок на могиле деда Ушера. После прополки, в которой участвовали все, папа с мамой обычно красили серебрянкой решетку ограды. Меня к этой работе не допускали, потому что после моих трудов на решетку краски не оставалось – она вся была на мне. И потом, естественно, приходилось отмывать ее от меня нереальным количеством бензина, а бензиновое амбре, в свою очередь, удалять купанием меня всего целиком. Короче, пока папа и мама аккуратно пачкались серебрянкой, я гулял по кладбищу.
