— То, что горит здесь — это не мой дворец! Здесь горит высокомерие Чандрагупты. Этот дворец, который дал убежище предателям, сегодня полностью будет уничтожен! А вместе с ним сгорит флаг, из-за которого Чандрагупта бросил мне вызов, — возвышаясь над низкорослыми, перепуганными до смерти подданными, словно каменная скала над равниной, Дхана Нанд произносил свою победную речь.
Жители Параспуры и Паталипутры жались друг к другу, словно овцы, которых привели на заклание. Они боялись не только что-то говорить, но даже дышать. У ног Дхана Нанда лежали в ряд четыре обугленных тела, опознать которые не представлялось возможным. Однако на покойных были надеты украшения, некогда принадлежавшие заговорщикам, устроившим сражение в Хава Мехел, поэтому ни воины, нашедшие тела, ни сам царь не сомневались в гибели бунтовщиков.
Карл и Зигмунд остановились за спинами простых жителей, одетых в совершенно одинаковые чëрно-синие тюрбаны, формой напоминавшие столь любимые Карлом вареники, зато накидки слуг, земледельцев и торговцев радовали глаз разнообразием оттенков. Пока Юнг рассматривал толпу, Дхана Нанд продолжал говорить:
— Это последние предатели, которые посмели бросить вызов Магадхе и её самоуважению. Они посмели сжечь наш флаг и посмотрите, что с ними стало! Сегодня сгорели те, кто пытался сжечь Магадху. Но Магадха, как огромная гора, нерушима. Я согласен, чтобы потрясти основы этой горы и заставить её рухнуть, они сделали всё возможное. Но Магадха непобедима. Более того, она стала сильнее. Никто пусть не повторит этой ошибки! Ваше прошлое, настоящее и будущее — это я, император Дхана Нанд! Бессмертный, всевластный, которого никто не сможет победить!
Склонившись к Зигмунду, Карл восторженно произнёс:
— Архетипы Правителя и Воина во всей их красе. Вот это речь!
— Наш параноик с подавленной гомосексуальностью* сейчас сказал бы, что мы наблюдаем явные признаки комплекса неполноценности, прикрываемого чувством собственного превосходства. Но мы не станем слушать параноиков, а посмотрим, что произойдёт дальше.
Карл покосился на Зигмунда, но ничего не сказал.
— Вы правы, император! Вы подобны нерушимой горе, и всегда будет так, — с другой стороны толпы, расталкивая простых жителей, пробирался грузный мужчина лет пятидесяти в тюрбане с золотой бахромой и в накидке, украшенной скромной вышивкой. — А мы все перед этой горой никто!
Зигмунд и Карл с интересом наблюдали, как вышедший вперёд мужчина неожиданно состроил жалобное лицо, сложил руки у сердца и начал умолять царя простить его ошибку. Из слов несчастного, взывавшего к состраданию, Зигмунд с Карлом поняли, что единственный сын этого человека, являвшегося на протяжении многих лет верным вассалом Дхана Нанда, выступил в сражении на стороне бунтовщиков, чем не на шутку рассердил царя. Юноша, о котором шла речь, был уже мёртв, он погиб ещё до начала пожара в Хава Мехел. Однако его отец, в битве не участвовавший, теперь опасался, что ему придётся ответить за проступок сына. Увы, он оказался прав.
Поначалу царь с ласковой улыбкой дал понять, что вроде бы прощает своего «старшего брата» Джагат Джалу и не сердится на него. Да, Мартанд подвёл отца и царя, предал государство, но ведь «даже на лучшем дереве подчас вырастают горькие плоды»! Дхана Нанд раскрыл объятия, попросив Джагат Джалу подойти и получить прощение. И вот когда объятия сомкнулись, несчастный вдруг захрипел и задёргался, почуяв близкую гибель.
Зигмунд мгновенно оценил обстановку и не стал дожидаться, когда хрустнут кости. Он грубо оттолкнул стоявшего перед ним вайшью, а когда тот посторонился, Фрейд начал усиленно прокладывать себе путь кулаками, чтобы пробраться в центр живого круга, где лысый брамин с хохолком на затылке, одетый в белоснежную накидку, с одобрением взирал на сцену уничтожения отца предателя. Двое мужчин в фиолетовых и зелёных шёлковых одеяниях, стоя чуть поодаль от остальных, тоже наблюдали за происходящим. В их глазах стыли ужас и безысходная тоска. Казалось, в своем воображении они уже представили себя на месте Джагат Джалы.
С не меньшим страхом на готовящегося испустить дух мужчину смотрела юная девица, одетая богаче всех присутствующих и превосходившая количеством золотых украшений на теле даже царя.
— А кто хочет узнать своё будущее от святых риши, путешествующих из Магадхи через Туркестан в Австро-Венгрию?
Толпа и прежде боялась проявлять хоть малейшую активность, а тут и вовсе замерла, будто по команде «Стоп». Все лица повернулись к возмутителю спокойствия. Дхана Нанд от неожиданности выпустил еле дышащего Джагат Джалу из крепкого захвата. Бедолага, потерпевший фиаско в воспитании сына и едва не поплатившийся за этот грех, осел на землю, охая и кривясь от боли. Он осторожно ощупал свои рёбра, возможно, уже получившие некоторые повреждения, но ещё не сломавшиеся окончательно. Брамин с хохолком перестал злорадно улыбаться, напрягся и сделал стойку, как верный пёс, на чей двор ступила нога чужака.
