Шум, произведенный книгой, можно без преувеличения назвать громадным. Особенно набросилась на книгу молодежь. Но отношение читателей, как и следовало ожидать, было весьма разнообразно, хотя все сходились в одном: считали они произведение гениальным или бессмысленным, — все чувствовали в авторе нечто значительное. Проще всего была, конечно, отношение тех, кто привык видеть в понятиях права, долга, морали нечто незыблемое, неподлежащее человеческой критике; для них автор просто был advocatus diaboli. Другие, для которых в этих понятиях не было ничего извечного, но всетаки коренились основы человеческой деятельности, пытались видеть в книге Штирнера насмешку над другими и над собой. Свободомыслящие были смущены: книга нападала на их воззрения с такою же силой, с какой отрицала традиционную систему их врагов. Ближайший кружок автора был затронут наиболее чувствительным образом: у «критической критики» было достаточно дерзновения, чтобы признать себя чем угодно, — но не отсталой. Бруно Бауэр был раздражен, но никогда не отвечал Штирнеру; извне их отношения не изменились.
Газетных отзывов почти не было. Журналы не знали, что сказать о книге; один журнал видел в ней то выражение «бессмысленного разочарования, какое мы видим также в современном балете», то «дифирамбический вздох прекрасной души, утомленной однообразием филистерского существования, истории и общеполезной работы».
Незначительна была заметка знаменитой Беттины фон-Арним, любопытный отзыв дал в «Revue des deux Mondes» 1847 года Сен-Рене-Тайландье; это горячий панегирик, не во всем обличающий глубокое понимание книги, но показывающий полное сознание ее решающего философского значения. Цеховая философия, конечно, не обратила на книгу Штирнера внимания; тем живее интересовалась ею «критическая» философия. «Официально» от ее имени возражал Шелига. Бруно Бауэр никогда в своих произведениях даже не упоминал имени Штирнера; к тому же в эти годы он уже обратился от «суверенной, абсолютной критики» к историческим работам. Наоборот, Фейербах вступил со Штирнером в полемику, о которой идет речь ниже.
Социалисты выставили неудачного полемиста для ответа Штирнеру. О их точки зрения ему отвечал Моисей Гесс, деятельный поборник коммунизма, подобно Штирнеру бывший сотрудник «Rheinische Zeitung» молодого К. Маркса, участник знаменитых «Einundzwanzig Bogen aus der Schweiz» Гервега. Его брошюра «Die letzten Philosophen» направлена против Бруно Бауэра и Штирнера.
Странным могло бы казаться молчание более крупных представителей социализма, учение которых получало в лице Штирнера такого серьезного «ревизиониста», и которые как раз в это время располагали столь выдающимися полемическими силами. Оказывается, однако, что Маркс и Энгельс вскоре по выходе книги Штирнера отозвались на нее обширной работой «О последышах гегелианства»; но сам Энгельс не мог сказать биографу Штирнера, почему эта работа не появилась до сих пор. Арнольд Руге, прочитав «Der Einzige und sein Eigenthum» пришел в восторг, называл труд Штирнера «единственной немецкой философской книгой, которую можно читать»; но затем так же восторгался критической статьей молодого Куно-Фишера, направленной против Штирнера, и, наконец, опять возвратился к признанию этого «смелого утреннего призыва в лагере сонных теоретиков».
На критические статьи, вызванные его книгой, Штирнер отвечал дважды. Первое возражение — статья «Recensenten Stirner’s» в «Wigand’s Vierteljahresschrift» за 1845 г. — направлено против критических замечаний Шелиги, Гесса и Фейербаха.