Иоганн Каспар Шмидт родился 25 октября 1806 года в Байрете; родители его были протестанты. Отец, «мастер духовых инструментов» — он делал флейты — умер от чахотки через пол года после рождения сына. Мальчику было около трех дет, когда мать его вступила во второй брак и уехала с мужем в Кульм, в Пруссии; сын жил при ней до гимназии. Быть может, известность, которою уже тогда пользовалась байретская гимназия, была причиной того, что Иоганн Каспар, для прохождения гимназического курса, переселился обратно в свой родной город. Он жил здесь у своего крестного отца, в честь которого получил имя, чулочника Штихта, и учился хорошо; если прибавить к этому то, что его директор был восторженный ученик Гегеля, «обретший в его учении абсолютную свободу своего духа и учения», и что он брал частные уроки французского языка и игры на фортепьяно, то этим все мало-мальски существенные данные о первых двадцати годах жизни Штирнера будут исчерпаны. Если в жизни мыслителя нас интересует только то, что дает возможность заглянуть в ход его духовного развития, то можно сказать, что о детстве и юности Штирнера мы не знаем ничего. К этому можно прибавить некоторые общие данные; они не имеют большого значения, когда их нельзя конкретизировать, когда между ними и данным случаем нет мостика. Мы знаем, что Штирнер сын простых горожан, что он представитель чистой верхне-франконской расы — «породы трезвой, сосредоточенной, разумной, несколько мрачной». Его рождение совпадает с эпохой тяжелых испытаний для его родного города, истерзанного сумятицей и тревогами, связанными с наполеоновским нашествием. Начало его сознательной жизни совпадает с пребыванием в Кульме, тихом городке на Висле; затем классическая школа взваливает на юные плечи тяжелую ношу гуманитарного образования; кажется, она не была для него непосильной.
Но что представлял из себя мальчик? Каковы его первые склонности и запросы? В каком настроении прошла его юность: проникали его настроение сознание растущей силы и жажда деятельности или и она уже была омрачена раздвоением? Нет ответа на эти вопросы в тех скудных датах, которыми мы обладаем, — и в этом неведении мы следуем за юношей в университет — в город, где ему суждено было жить, действовать и умереть.
Он поступил на философский факультет берлинского университета осенью 1826 года. Около того же времени другой молодой берлинский студент, его будущий противник Людвиг Фейербах писал своему отцу: «Ни в одном университете нет такого всеобщего прилежания, такого стремления к чему-либо повыше, чем обыкновенные студенческие интересы, такой жадности к науке, такого покоя и тишины, как здесь. Другие университеты — поистине кабачки в сравнении с этим домом труда». Дошедшее до нас студенческое свидетельство Штирнера показывает, что он сделал надлежащий выбор в той плеяде блестящих имен, которыми гордился берлинский университет. Он слушал в первом семестре всеобщую географию у ее создателя, Карла Риттера, этику у Шлейермахера, философию религии у Гегеля, громадное влияние которого было нераздельно; в дальнейшем к его лекциям по истории философии, психологии и антропологии присоединилась история церкви у Леандера, известного противника Штрауса, и другие богословские дисциплины у Маргейнеке, ортодокса гегелианской «правой». После первого курса он уехал из Берлина, провел один семестр в Эрлангене, потом три с половиною года был вне университета; в краткой латинской автобиографии, поданной им при прошении об испытании, он говорит, что в это время совершил большое путешествие по Германии. В 1829 году он поступил в кенигсбергский университет, но семейные обстоятельства, — они остались для нас неизвестными — опять прервали его университетскую жизнь. Та же автобиография сообщает, что он и в эти время «не оставил своих философских и филологических работ». На филологию, особенно классическую, он обратил главное внимание и в берлинском университете, студентом которого он снова сделался осенью 1832 года; теперь он слушал здесь курс о Проперцие у знаменитого Лахмана, о республике Платона у Бека, об Аристотеле у гегелианца Михелета; он собирался слушать еще Раумера и Тренделенбурга, но так как он решил держать не докторский экзамен при университете, а государственное испытание на звание учителя, то он покончил с своей университетской жизнью.
Учительский экзамен включал также письменные работы, из коих одна, «О школьных законах», достойна внимания биографа. Здесь мы впервые встречаемся с самостоятельными взглядами мыслителя, в которых кой-что уже знаменательно для его будущего мировоззрения.