Другой гость, не дошедший до скандала, но молча унесший из дружка неприятное впечатление, был поэт Георг Гервег, посетивший в 1842 г. при своей триумфальной поездке по Германии также Берлин и принятый здесь королем, хотя его «Gedichte eines Lebendigen» были только что запрещены прусской цензурой. Он был у Гиппеля и декламировал здесь с обычным пафосом свои стихотворения; можно думать, что его неблагоприятное суждение о «вольнице» — он говорит о polissonerie кружка — сложилось под влиянием Руге.
Был однажды в кружке также другой представитель немецкой политической поэзии Гоффман-фон Фаллерслебен, тогда только что смещенный профессор бреславльского университета. Он рассказывал впоследствии, что грубость всей компании оттолкнула его, а братья Бауэры были в состоянии невменяемости. Последний упрек звучит довольно своеобразно в устах автора «Неполитических песен».
Эти неблагоприятные отзывы должны быть отмечены потому, что в них можно видеть зародыши тех превратных толков о «вольнице», которые ходили из уст в уста, перешли на газетные столбцы и грозили сложиться уже в целую легенду, устойчивую и нелепую.
В июне 1842 года берлинский корреспондент «Königsberger Zeitung» сообщал об образовании некоего страшного кружка, который не только отрицает библию, но даже не ставит на место традиции никакого определенного символа веры, провозглашая лишь безусловную автономию личности; члены его собираются вскоре открыто заявить о своем разрыве с церковью, чтобы не навлечь на себя упрека в лицемерии.
Все это отдает не простой выдумкой, а скорее мистификацией, до которых «гиппелианцы» были большие охотники. «Frankfurter Journal» напечатал даже символ веры кружка; очевидно, легковерному газетчику кто-то подсунул под видом этого любопытного акта вероучение какой-то секты, ибо этот оригинальный или, вернее, совсем не оригинальный манифест заканчивается словами: «С детской благодарностью празднуем торжество в честь единого Господа, да пребудет над нами Его милость и ныне и присно и во веки веков». Таковы были превратные толки о «вольнице», а преимущественно о внешних особенностях ее поведения.
На самом деле беспристрастный гость по первому впечатлению скорее подумал бы, что видит пред собой заурядную бюргерскую молодежь — чуть не филистеров. Даже беседа велась не всегда; иногда Бруно Бауэр горячился без всякой связи с вечными вопросами, а просто в увлечении карточной игрой, которую он любил. Но когда беседовали, то длинных речей не держали; замечания были сжаты и категоричны, выражения резки, тон повышался. Такая беседа — да еще пересыпанная непонятными для непосвященного гегелианскими терминами — могла, пожалуй, показаться странной немецким мещанам, но по существу никаких ужасов здесь не было; пили мало, пьяных почти не было. Говорили обо всем; живое и возбужденное время давало достаточно материала. Говорили о цензуре, о развитии социализма, о росте антисемитских тенденций, о религиозном движении, о волнении в молодежи: таковы некоторые из многих тем, отмеченные впоследствии участниками.
Были, однако, и нелепые выходки; сохранился рассказ о том, что, когда Гиппель уставал давать в долг, компания рассыпалась по городу, и члены ее, наметив подходящего прохожего, обращались к нему с откровенной просьбой: «Гиппель не дает больше в долг; не пожалуете ли хоть талер»; и такие экспедиции бывали удачны... Такие анекдоты о поведении кружка окапались, конечно, устойчивее и многочисленнее рассказов о его духовной жизни, в которой было много серьезного своеобразия.
В этом кружке в течение десятилетия вращался Штирнер: так называли еще университетские товарищи Каспара Шмидта за его необыкновенно высокий лоб. Он был мало заметен. «Вольница» шумела, спорила, доходила до вольностей: он был спокоен, открыто благодушен и предпочитал тихую беседу с ближайшим соседом участию в общих дебатах; никогда никто не слышал от него грубого или горячего слова. О себе он не говорил, в философские разговоры вступал неохотно, но в беседе легко выказывал те обширные познания, благодаря которым знакомые считали его первоклассным ученым. Неизменно, даже при дурных обстоятельствах, он был одет просто, но с изысканной аккуратностью; растрепанная «вольница» иногда называла его даже франтом. Портрета его не сохранилось; описывавшие его наружность современники отмечают его голубые глаза, спокойные и вдумчивые, и его улыбку, сперва благодушную, затем ироническую и гармонирующую с «тихой склонностью к насмешке», которую замечали в нем.