ловит тут себя Роман, по сути, ещё такой же чужой в Выберино, как и они? Ему хочется догнать
этих жёлтых пупсиков и влупить каждому по такому солидному пенделю в зад, чтобы они
ласточками летели с крыльца. Хорошо ещё, что они ничего не произносят, не хмыкают даже, а
лишь молча уносят презрительные мины на своих щекастых лицах. И как же это своё раздражение
истолковать? Как новое внезапное чувство патриотизма?
Ну да ладно, вздохнём и пойдём дальше – до хлебного магазина. А по дороге – ещё один
промтоварный. Тоже интересно заглянуть. Только он почему-то закрыт и совсем не по расписанию.
На крыльце сидит грустный седенький старичок интеллигентного вида, напоминающий учителя на
пенсии.
– Продавщицу на прочистку вызвали, – охотно поясняет он причину закрытости магазина. – Она
ведь что тут творит, зараза?! Мухлюет вовсю. Привезли вот недавно тройной одеколон. Ну, он сами
165
понимаете, дешевле… Я сразу взял два флакончика. Принёс домой. Посидели с супругой, выпили.
Я говорю: «Катюша, дорогая, сходи, возьми ещё». Она, голубушка, пошла. А продавщица нагло
заявляет ей, что тройной одеколон продаётся только членам кооператива. Это ж надо такую чушь
придумать! В общем, мухлюет, как может. За такие-то нарушения советской торговли её сегодня и
пропесочивают у начальства. Мы что же, понимаешь ли, социализм строили для того, чтобы над
нами вот так издевались!? Вот сижу, жду… Хочу в её бесстыжие глаза посмотреть…
У хлебного магазина спокойно и обыденно народ ожидает подвоза хлеба. Сколько длится это
ожидание, не поймёшь. Нина и Роман выстаивают у штакетника около часа, уже и не зная, как
стоять, чтобы не уставали ноги. Рядом с ними, привалившись спиной к штакетнику, сидит на земле
мужик в кирзовых сапогах, в синих галифе и в куртке с блестящими пуговицами. Глаза его закрыты,
лицо с двухдневной щетиной подставлено яркому, но почему-то не особенно жаркому солнцу.
Кажется, щетина этого мужика растёт именно от воздействия солнца, для чего он так
сосредоточенно и прогревает лицо. Рядом с ним велосипед какого-то старого выпуска с широким
самодельным багажником. Мужик дремлет и, кажется, нет для него боольшего удовольствия, чем
вот так философски ждать подвоза хлеба, слушая медленный рост щетины на щеках.
Но вот подъезжает благоухающая свежим хлебом машина с несколькими дверями на боках
будки. Хлеб в деревянных лотках, осыпающихся крошками, заносят в магазин. Люди,
зашевелившись, становятся в очередь. Хлеба дают по две булки в одни руки. Поэтому покупатели
проходят очередь и по два, и по три раза. Продавщице это привычно – видимо, тут так принято, и
формально правила торговли не нарушаются. Если отстоял, то получи. Хлеб покупают не себе – у
всех дома какая-нибудь живность, надо же её чем-то кормить? Полезней бы, конечно,
комбикормом, да не выгодно. Хлеб-то куда дешевле.
Домой Роман и Нина возвращаются с двумя вёдрами, матрасом, скрученным в рулон, двумя
булками хлеба и четырьмя банками консервов. Оба гоолодны и удручены. То, что это прекрасное
место и впрямь не оправдывает всех их надежд, кажется каким-то недоразумением.
Половину хрустящей булки съедают дорогой всухомятку. А дома, «придавив» хлеб килькой в
томатном соусе, принимаются за чистку клубники. «А, ерунда, – думает Роман о магазинах, чуть
повеселевший даже и от кильки, – другие-то здесь живут. Просто они уже приспособлены – у всех
хозяйство, огороды. Приспособимся и мы».
Осот поддаётся плохо, захватывать его надо чуть ли не за самое начало корня в земле, иначе
он обрывается. Жёсткие, колючие стебли напоминают о припасённых рукавицах-верхонках.
Рукавицы Роман отдаёт Смугляне, а ему надо браться за полати. Но вначале приходится
выстругать ножом и рубанком топорище из сухой берёзовой заготовки, на счастье, ещё в день
покупки дома обнаруженной на вышке.
Всё утро по дороге мимо их дома невысокий, приземистый мужик, по-воловьи напрягаясь, возит
на одноосной тележке тяжеленные брёвна. Забивая очередной гвоздь в полати в громко эхающем
пустом доме, Роман видит в окно, что этот мужик выжидательно наблюдает за ним, навалившись
грудью на штакетник. А, поймав взгляд Романа, тут же призывно машет рукой.
– Здорово, сосед, – приветствует он новосёла, остановившегося в открытых воротах, –
приехали, значит? Я уж тут за твой дом испереживался. Всю весну смотрю на трубу: не появится
ли дымок. Ну что, всё у вас нормально?
– Да вроде ничего, – отвечает Роман, помня о прерванном деле, о последнем, наполовину
заколоченном гвозде, – только вот доски куда-то исчезли…
– А, так это прежний хозяин на машине приезжал за ними.
– Ну понятно тогда.
– А я рядом живу. Меня Никитой Николаевичем зовут. По фамилии Захаров. Волоку сейчас
бревно да смеюсь над собой, говорю, ну точно как «Захар», может быть, помнишь, раньше был
такой грузовик? Тебя-то как зовут?
– Роман.
– Ну, будем знакомы. Столбы вот меняю, подгнили кое-где. Да ещё на новую баньку хочу
помаленьку леса натаскать. Оно хорошо бы сразу машину привезти, на берегу брёвен навалом, но
сам понимаешь: там государственная собственность. Ну, а за одно бревнышко у нас не
