спрашивают. Вот и таскаю по одному. В общем, что я хотел посоветовать: если надумаешь столбы
менять, так подземную-то часть прогудронивай, а то завалятся – и оглянуться не успеешь. А осот
лучше скоси, – добавляет он, кивнув на огород, где ходит Смугляна в больших рукавицах на
тоненьких ручках. – Дёргать его замучишься. Правда, он скошенный-то вообще шубой поднимется,
но уж зато семян не даст. А дойдёт до семян, так и вам самим, и всем соседям покоя не будет.
Возьми литовку у меня да скоси…
– Спасибо за совет, – отвечает Роман, – за литовкой потом приду.
– А работать где думаешь? Не решил ещё? Армию когда отслужил?
– Да уже третий год, как дембельнулся.
– Ну, так иди к нам в зону…
– Разве тут есть зона?
166
– А вон, видишь за речкой забор с колючей проволокой, там зэки работают. Я сам-то – майор.
Заработок у нас ничего, да ещё прибавка ожидается. Поразмысли на досуге…
– Уже поразмыслил. Это не по мне.
– Понятно… Презираешь такую работу. Эх, в молодости-то я тоже разные мечты да цели имел, о
призвании думал. Хотел, чтобы Никитой Николаевичем называли, а теперь и навоз на тачке возить
буду, только бы платили. Сам понимаешь, семья, дети… Ну, не вышло из меня великого человека,
так и шут с ним.
– Не в том дело, – успокаивает его Роман, – у меня пока что дома дел невпроворот. Надо вон
ещё завалинки рассыпать да проверить: не мокрые ли стены, а то там, может быть, уже труха
одна.
– Вот это правильно, по-хозяйски. Тогда тебе нужно к алиментщикам на работу устраиваться.
– Как это – к алиментщикам? – с неловкостью разоблачённого спрашивает Роман.
– Да в пожарную часть, – усмехнувшись, поясняет сосед, – получают они там мало, алименты
платят небольшие, а в свободное время калымят, кто где.
– Вот и мне не мешало бы для начала где-то подкалымить.
– Так я могу на первое время одолжить, – предлагает Захар Николаевич новому, но, видно, уже
отчего-то приглянувшемуся соседу.
– Нет, занимать не в моих правилах, – говорит Роман, и сам удивляясь своему внезапному
правилу – собственный дом за спиной, почти наполовину купленный в тот же долг, просто
обязывает иметь кой-какие правила.
– Ну, дело твоё… А подкалымить можно в ОРСе. Моя супруга там бухгалтером. У них сейчас как
раз всё белят да красят. Ты, кстати, печки не кладёшь? Мне бы склал, так я бы заплатил. Тут как
раз такой момент, что все печники от дела отошли. Ковалёв спился, всё у магазина отирается,
осенью даже дом пропил. Где и зимовал, не знаю. А два других – уже полные развалины.
Вернувшись в дом, Роман задумывается. А ведь сосед-то подсказывает неплохой вариант:
отыскать бы кого-нибудь из этих печников – стариков и напроситься в ученики. Это было бы уже
ремеслом в руках. Потом бы и в срубе печку соорудил без всяких помощников.
Испытывая полати, Роман ложится на проструганную, пахнущую свежим деревом поверхность.
Однако лежать неудобно: горбыль, разный по ширине и толщине, прогибается по-разному, так что
края самых негнущихся досок врезаются в бока. Роман слышит шаги Нины на крыльце. Она входит
осторожно, дом ещё толком не освоен: и двери открываются непривычно, и любимого уголка, где
можно присесть, ещё нет.
– Ой, как хорошо ты придумал, – говорит она, заглянув в спаленку на мужа, картинно
демонстрирующего своё изделие.
Она садится на краешек его незатейливого, зато широкого, не в пример их узкой кровати,
сооружения, гладит Романа по голове. Ей вспоминается, как он и Виктор работали на крыше. Ах,
как умеют работать эти мужчины! Таких мужчин можно любить уже только за это. Роман и теперь
работает очень споро, у него выходит всё, за что бы он ни взялся. С минуту назад, находясь в
тишине и покое огорода, Смугляна, вдруг будто очнувшись, заново обнаружила себя после города,
после сессии, после нервотрёпки, связанной с переводом на заочное отделение, после уличной
пестроты людей, в этой зелёной точке пространства, из которой видны синие горы со снежными
шапками. А под руками – трава и клубника, от которой теперь почему-то зависит вся её жизнь.
Впрочем, нет, не от клубники, а от мужчины, на которого и вправду можно полностью положиться.
Ирэн, которую она уже привыкла постоянно бояться, куда-то отступила. Отступили, став
незначительными, собственные грехи и промахи. Теперь её жизнь только вот в этом человеке,
стучащем в доме молотком…
– Ты у меня настоящий мастер, – говорит она Роману, распластано лежащему сейчас на новых
полатях, – и мужчина что надо. Я тебя так люблю, что, наверное, можно бы и поменьше… Ну, что
ты молчишь? Скажи что-нибудь… Эх ты, сухарь! Сухарь и есть, – добавляет она, любуясь теперь
даже тем, что он «сухарь».
Весь день их не покидает мысль о событии, намеченном ещё в городе. Под вечер они должны
сходить поприветствовать батюшку Байкал. Но, наверное, так бы и не собрались, выдохнувшись за
работой, если бы вдруг их дела (под вечер они очищают от травы тепличку – здесь просто теплее)
не прервал резкий, терпкий гудок с озера. Даже никогда не слышав ничего подобного, они тут же
догадываются, что это гудок буксира или какого-то корабля. И это по-новому встряхивает их:
