заполнившее дом, кажется уютом. Днём они совсем забыли про разбитые лампочки, поэтому сидят
при свете отблесков из приоткрытой дверцы очага, причудливо прыгающих по голым белёным
стенам. На ужин открывают очередную банку кильки в томатном соусе, режут хлеб. Несмотря на
голод и усталость, эту банку осиливают с трудом: скромная килька почему-то приедается уже со
второго раза.
Отерев от красного соуса свой перочинник, Роман садится ближе к дверце с алым раскалённым
168
пятном и принимается за деревяшки. Самые интересные коряги, из которых проглядывают
загадочные морды и фигуры, откладывает до лучших времен. Строгает те, из которых выходят
ручки для калиток и дверей, крючки и вешалки для одежды и полотенец на кухне.
Смугляна лишь ахает, удивляясь изобретательности мужа и простоте изобретаемого.
– Да ты у меня, оказывается, не просто мастер, а настоящий художник, – говорит она.
– Просто я с детства люблю что-нибудь стругать, – поясняет Роман. – Как-то не то во втором, не
то в третьем классе я вырезал из сучка голову суворовского солдата в треуголке. Раскрасил, отнёс
на выставку художественного творчества, а её даже не заметили. А я-то на приз надеялся. Так они,
паразиты, и сгубили мой талант. .
– Напрасно смеёшься, – убеждённо говорит Нина, – у тебя и вправду талант.
– А я не смеюсь, – всё с той же улыбкой отвечает он, – я вообще во многом талантлив, правда,
жизнь у меня как-то складывается не очень… – И тут же поправляется: Ну, не считая, конечно,
тебя… А вообще, знаешь… Скажу вроде как по секрету… Ну что толку от этих талантов? Испытать
бы в жизни что-нибудь серьезное. Ну, помнишь, как ты мечтала куда-то за три моря идти? А я так
на войну бы пошёл. Как в фильмах показывают. Как наши деды когда-то уходили. Проводы на
войну – это такая жуткая картина, такие сильные переживания. Но их-то и хотелось бы испытать.
Представь: вот ты уходишь практически на смерть, не зная точно, вернёшься или нет. Уходишь и
думаешь: а как встретят потом тебя дома или как получат похоронку? Ведь получив похоронку на
тебя, родные не будут знать, как и что было с тобой на самом деле, о чём ты думал, кого вспомнил
в последнее мгновение. И в этой-то неизвестности, в этом разрыве со всеми есть какое-то
наслаждение (именно наслаждение) момента, когда ты уходишь на войну…
Смугляна смотрит на него напряжёнными широко раскрытыми глазами.
– Ты что это, совсем того? Зачем так думать? Не надо такое себе ворожить.
– Я и сам понимаю, что это нехорошо. Только думается иногда. Будто какая-то сладкая бездна
зовёт…
Спать укладываются под шелест качающихся от сильного ветра и будто чего-то не одобряющих
деревьев, потом слышат, как по крыше их собственного дома стучит дождь, переходя в гудящий
ливень. Спится широко и спокойно – сон мешается и растекается по шуму дождя. В темноте же
шум дождя всегда кажется слаще и громче. Некоторое время перед сном отвлекает лишь голод, но
вскоре он отдаляется. А если бы сейчас с ними был Юрка? Куда его уложить? Чем накормить?
Денег у них сейчас только на дорогу до Пылёвки и обратно. И от этого Роману становится страшно.
Ведь он отвечает за всех, кто с ним. Всё зависит только от него. И всё-таки надо прорваться. Он
будет вкалывать здесь так, как только это возможно, и сначала всё будет, конечно, только для
Юрки. А потом – ничего, всё равно выровняются… Нет уж, его настроение на будущее не изменит
даже голод. Это сегодня – голод, а уже завтра он что-нибудь придумает. Дел у них так много, что
уже от самого множества перспектив всё кажется возможным и осуществимым. Что значит лишь
один этот сегодняшний день! Ещё прошлой ночью они не знали, в какие окна заглянет к ним солнце
поутру. Ещё вчера их дом был иллюзорным и почти воображаемым, а сегодня он материально
стоит среди реальных жизненных категорий. Он просто есть. И за его надёжными стеонами шумит
холодный дождь…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Проигрыш
Сон размыкается легко, словно радужная мыльная плёнка на воде. Мгновенно войдя в самое
ясное будничное состояние, Роман обнаруживает, что его разбудила сама необыкновенная
тишина. Лёжа на спине, он смотрит в еле видимый потолок; реальность заглушена покоем и
невнятным сумраком. В полном беззвучии слышно даже тончайшее, паутинное тиканье ручных
часов, висящих на гвоздике над головой. Роман снимает их, подносит к глазам: короткая стрелка
стоит на шести. Можно поспать ещё, но бока ноют от острых краёв выпирающих горбылей,
которые не сглаживает даже новый ватный матрас. Полати надо всё-таки переделать.
Странное удовольствие держать на ладони часы, потому что сейчас это нечто такое, в чём
живёт хоть какое-то движение. Вот в каком мире малых движений, тишины, таёжного
умиротворения и рассудительных бесед, даже в очереди за хлебом теперь они с Ниной. Быстрая
же стремительная речка лишь оттеняет общую неспешность этого мира. Вот с речки-то, с её
неутомимости им и следует брать пример. Здесь нельзя поддаваться стихии сна и покоя.
Сегодняшние планы просты: днём работа на «плантации» с осотом, а вечером он идёт на
