неужели совсем рядом, за небольшим клочком леса, – настоящее море с волнами, с морским
ветром и с кораблями?! Вот это да! Это можно было видеть во сне, об этом можно было мечтать в
детстве… И все это можно увидеть прямо сейчас. Так чего же они ковыряются тут?!
Повесив на дверь замок, молодые Мерцаловы переходят через дорогу к берегу речки и по
утоптанной сырой тропинке идут к Байкалу. По берегам речки – нагромождения стволов,
вывернутых прямо с корнями и притащенных откуда-то с верховьев.
– Сегодня, когда мы шли по мосту, – говорит Нина, – речка была такой бурной. Но ведь она и
сейчас не тише. Как можно постоянно быть такой?
167
Роман смеётся над её наивными рассуждениями, хотя днём и себя ловил на схожем
недоумении.
– Она такая уже, наверное, сотни тысяч лет, – отвечает он.
– Ух ты, как долго! Даже страшно, как подумаешь… А мне всё кажется, что она вот-вот схлынет
и успокоится…
Жена идёт впереди в голубых узеньких брючках. Роман с теплотой в груди наблюдает, как
грациозно вышагивает она своими маленькими ступнями в мягких комнатных тапочках на
резиновой подошве.
Громадные деревья, которые растут около самого дома, с приближением к озеру прямо на
глазах становятся меньше и меньше и за какие-то триста-четыреста метров сходят на нет. Там
остаётся лишь кустарник. Первое, что поражает новосёлов, когда они видят берег священного
моря, это не водная гладь, а свалка добротного строительного леса у воды. Стволы могучих
деревьев лежат широкой полосой по всему берегу, насколько хватает взгляда. Это разбитые
байкальскими штормами плоты, которые притаскивают на деревообрабатывающий комбинат. Это-
то и есть та государственная собственность, о которой говорил сосед, майор зоны Захаров.
Собираясь на Байкал и читая о нём всё, что попадалось, Роман видел по газетам, как вся
страна борется за чистоту всемирно известного озера и какие успехи достигнуты в этом. Помнится,
в одной центральной газете (не то в «Известиях», не то в «Советской России») было напечатано и
то, что по Байкалу раз и навсегда запрещён молевой сплав леса. Ну а как же этот буксир, который,
как они видят, тащит, конечно же, очередную так называемую «сигару» – длинную вереницу
плотов? И тащит её не как-нибудь по-воровски, а ещё и победно рявкая на всю смущённую округу,
которая, очевидно, тоже почитывает газеты.
Достигая байкальской водицы, Роман и Нина долго переходят и прыгают с бревна на бревно.
Дерево стволов, отшлифованное чистыми ветрами, промытое дождями, в свете заходящего
солнца то золотится, то серебрится. Стволы под водой красноваты, а слабые, лёгкие волны
прозрачны, ласковы и невесомы, как газовые косынки.
– Это и вправду нельзя показывать иностранцам, – констатирует Роман, – они поймут, что мы
безнадёжные дикари и разорвут с нами всякие дипломатические отношения.
Сидя на качающемся бревне, глядя на красивейший золотистый закат, но будто не совсем видя
его, Роман снова чувствует тягу, зуд как-то возмутиться этим безобразием на берегу, сделать что-
то… Выходит, правильно говорил когда-то Иван Степанович – мы живём в загипнотизированной
стране, веря газетам, а не тому, что есть. В газетах об этом нет ничего. Эх, хотя бы одну
фотографию этого берега в ту же «Советскую Россию»!
– А впрочем, – махнув рукой, говорит он вслух, – всё это ерунда.
Не первый раз за сегодняшний день он уже говорит это «ерунда», предполагая преодолимость
ситуации. Хотя здесь всё ещё туже, чем в совхозе, в котором он чувствовал себя полностью
бессильным. Тут бери выше. Тут проблемы уже конкретно государственные, о них даже в газетах
пишут. Так что пора бы уж и успокоиться. Зачем эта постоянная жажда перемен? В Пылёвке, после
армии, он был куда свободней для таких проблем, а уж теперь-то хорошо бы хоть свою жизнь по-
человечески устроить. «Успокойся, – говорит себе Роман, – не всё в этой жизни подчиняется твоим
желаниям. Тем более, что в нашей стране этот бардак не имеет такого размаха, как за границей,
где хозяевам-хапугам лишь бы собственные карманы капиталом набивать…»
По дороге домой он натыкается на какую-то витиеватую корягу, поднимает её, рассматривая.
– Смотри-ка! – с удивлением восклицает Роман. – Если здесь и здесь убрать, то получится
баба-яга. Ты видишь?
– Ух ты! – восхищается Смугляна. – Как настоящая!
– А где ты видела настоящих?
– На нашей первой квартире. Ведь это же вылитая Мария Иосифовна.
Теперь они уже более пристально всматриваются и в другие коряги. Причудливых деревяшек
много, но сколько их ни верти – они «молчат».
– Просто у нас фантазии не хватает, – заключает Роман. – Наверняка в каждой из них что-
нибудь сидит. Вот смотри: отсюда так и просится что-то… Что-то хочет о себе заявить, а мы
дотумкать не можем. Это «что-то» не может прорваться сквозь наше тугое воображение. Возьму-ка
я её домой, покумекаю ещё.
Заканчивается это тем, что в ворота они вваливаются загруженные охапками коряг.
Под вечер в избе зябко. Хорошо ещё, что в кладовке сохранились вторые зимние рамы. Роман
ставит их вместо рам с разбитыми стёклами. Потом они подтапливают печку, и тепло, медленно
