станцию, покупает билет и едет в Пылёвку за Юркой. Так что, до отъезда, до отдыха в поезде
можно поработать во всю силу. Короче: рота! Подъем!
Распоряжение энергично, а его выполнение – так себе. Сначала Роман вытягивается во всю
свою длину так, что ноги почти по колено высовываются из-под колючего покрывала, потом
169
осторожно, чтобы не потревожить Смугляну, садится на край полатей и подошвами, хранящими
тепло постели, ступает на студёные крашеные половицы. В доме, чуть протопленном с вечера,
снова сочная, влажная прохлада. Нежилой холод, которым дом напитывался много дней в
сугробах и в тени закрытых ставен, опять заполнил собой пустые комнаты.
Окно спаленки ещё с вечера закрыто пожелтевшей газетой, найденной в сенях. Ставни на ночь
теперь можно не закрывать. В одних трусах Роман выходит в комнату, чтобы увидеть в окнах ещё
непривычные сказочные синие горы и зелёные леса, снова потягивается, глядя в сторону
подвесного моста, да так и остаётся со ртом, открытым на зевке, с руками, вытянутыми к потолку.
Такого непроницаемого, молочного, кажется, просто шипучего тумана видеть ещё не приходилось.
И этот туман не где-то вдали – он омывает стёкла окон и, очевидно, втекает в дом по щелям между
рамами и колодами. Только в доме он, конечно, погибает, обретая прозрачность. Но уж вовсе
невероятны в картине за окном четыре больших костра, полыхающих в тумане на берегу реки, хотя
ни самих берегов, ни реки различить нельзя. И это не какие-нибудь романтические костерки, а
серия настоящих пожаров.
Роман хочет разбудить жену, чтобы она не пропустила это почти инопланетное зрелище, но,
войдя в спальню, видит её смугловато-розовую щёчку, крыло тёмных волос, свернувшееся на
подушке, и любуется ей. Если она так красиво спит, то и сон её, наверное, необычайно сладок. Что
ж, пусть поспит. Густоты тумана и силы необъяснимых огней хватит и до её пробуждения.
Одеваясь, Роман сразу же натягивает рабочие брюки, прихваченные с собой в числе самого
необходимого. Невольно отметив их грубоватость и прочность, он остаётся доволен своей
хозяйской предусмотрительностью.
Крыльцо мокро от ночного дождя и тумана. Находясь всё в том же блаженном состоянии, Роман
любуется и крыльцом, и прозрачными шариками воды, свернувшимися на коричневой охре
половиц. Потом, захватив с крыльца новое блестящее ведро, идёт через дорогу к речке. И как
только удаётся природе в одно утро вбухать столько свежести? А вот на берегу с яркими мокрыми
камешками уже откровенно холодно. Почему-то лишь над самой плоскостью воды молоко тумана,
залившее русло речки, оставляет метровое пространство прозрачной, чёткой видимости. Дом же
видится отсюда лишь смутными очертаниями. А ведь именно о такой-то жизни ему и мечталось. Не
ему ли хотелось выходить вот так к речке и умываться холодной утренней водой? Ну, так и в чём
же дело тогда? Вот тебе речка, вот утренняя свежесть, вот чистейшая вода…
Съёжившись, Роман скидывает рубашку, сосредотачивается, чтобы, зачерпнув воду ладонями,
окатить спину и руки до подмышек. Зачерпывает, мгновенно обжигая руки, нерешительно плещет
всего лишь на лицо и застывает, как от ожога крапивой. Оказывается, в русле этих густо-зелёных
берегов скользит совершенно зимняя вода, которая мгновенно стягивает лицо и лишает пальцы
чувствительности. Да ведь это же настоящий жидкий лёд! Кажется, речка вытекает из самой
настоящей зимы, которую сегодня не видно из-за тумана. Хочется осмотреться по сторонам и
проверить: действительно ли сейчас лето с зелёными деревьями и травой?
Принеся в дом полведра воды, Роман ставит его на ещё теплую с вечера плиту: проснувшись,
Нина умоется уже чуть подогретой водой.
Наскоро ополовинив очередную банку кильки в томатном соусе, запив её ледяной водой, от
которой килька в животе как-то криво переворачивается, а остальной организм так же наискось
передёргивает ознобом, Роман потеплей укрывает жену и по-десантному бодро прыгает с крыльца
на войну с осотом. На грядках, где растёт клубника, траву все же лучше продёргать руками, а не
косить литовкой, как рекомендовал сосед.
Нет, ни скудный завтрак, ни обширнейшие травяные джунгли – ничто не собьёт его сегодня с
душевного подъема, похожего на некий горячий внутренний шар, вздымающий и распирающий
грудь. Стебли мокрого осота скользят в рукавице, но из влажного песка вытягиваются легко. Капли
воды с высоких листьев сыплют на спину холодные точки, так что рубашка быстро намокает,
мокрыми становятся волосы и лицо. Взглянув на влажные рукава рубашки, Роман видит, как они
паряот. Эх, да может ли быть что-то чище и целительней этой живой травяной воды?
Тут уж не то, что на заводе. Тут всё, наконец-то, зависит лишь от тебя самого. Конечно, на
заводе надёжней: плохо работаешь или хорошо, а зарплата гарантирована. Здесь же можно много
вкалывать и ничего не получить. Зато ты же и виноват. А если так, значит, не просто вкалывай, а
вкалывай вдвойне, втройне, да хоть вдесятерне. А вот с женщинами… Та, кем закончились вся его
коллекция – это Смугляна, девятка крестей, как решил тогда Роман, хотя теперь так думать о ней
